Николай Долгополов – Правда полковника Абеля (страница 5)

— Почему же тогда за все эти неудачи Вику было присвоено звание подполковника?

— Искали, как его вывезти. И присвоили перед вывозом из США: хотели успокоить. Обычная практика.

— Но вскоре Вика успокоили навеки. Он погиб через года четыре после суда над Абелем. И смерть странная: непонятная автокатастрофа. Это случайно не вы?

— Нет. Может, американцы сами решили избавиться от такой ноши? Они его всего высосали. А человека пьющего надо содержать, кормить. Скорее всего, это сделали их спецслужбы. Думаю, в то время они похожее практиковали.

— А сейчас нравы более гуманные?

— Черт его знает. Там все-таки законы суровые — обычно не церемонятся.

— Сергей Иванович, но и вы, мне почему-то кажется, тоже не очень церемонитесь. Чем их угрозы, подкупы отличаются от отечественных?

— Такие методы, возможно, использовались контрразведкой. И работала она менее деликатно. У нее, действующей в собственной стране, свои подходы. Вы не путайте две Службы. Во внешней разведке запрещены шантаж, спаивание. У нас это наказуемо. Всегда — или почти всегда — только убеждения.

— Извнннте, не верю.

— Говорю вам, никогда никакого шантажа.

— Так уж никогда?

— Только в период Отечественной. Было. Применяли недозволенною методы: дрались не на жизнь, а на смерть.

— И вы не платили за поставленную информацию?

— Многие источники, кстати, никогда нe брали. У Абеля, например, группа «Волонтеры» принципиально работала без всякого вознаграждения. И вообще подавляющее большинство сотрудничало с нами по идеологическим соображениям.

— Сегодня идеологии нет. Остались ли источники?

— Тем не менее есть. А тогда были сильные цели, и некоторые такие источники, что сами могли бы полностью содержать нашу разведку.

— И на чем же строились отношения?

— Главное — на личной симпатии. Это первая завязка. И на общности взглядов. Иногда с людьми из своих помощников бывает очень жалко расставаться, до слез обидно. И им тоже. Привязываешься.

— Но на Западе народец порациональнее нашего.

— Не весь. Зависит от национальности. И многие на прощание говорят: будем работать, если снова приедешь ты. Здесь действует и личное обаяние.

— И знание языков тоже многое значит?

— Языком надо владеть очень хорошо. Первое, что отталкивает, это корявость, паршивая грамматика. Ну, не отталкивает, а сдерживает общение. Второе: проявлять высокомерие недопустимо. И третье — надо искренне уделять внимание.

— А подкуп — это уже четвертое?

— Какой подкуп? Оплата. А почему нет? Сделал дело — пожалуйста, плати. Некоторые знают мало, располагают сведениями только на данный период. Если разовая информация, то и оплата разовая.

— Даже так?

— Бывают иногда такие случаи.

— Но обычно какими-то важными сведениями располагают, как я понимаю, люди, сидящие где-то наверху?

— Не всегда. Информация ведь может даваться не постоянно или раз в жизни.

— А уж если она последовала, то за первым разом идет и второй.

— Отнюдь нет.

— Вы же нажимаете, прихватываете…

— Не наш метод. К тому же обоюдоострый. Что значит прихватить? Сначала ты его, а потом он тебя. И подстава тут может быть. Так часто случается. Подкидывают тебе фиктивный источник.

— Сейчас почти любое государственное учреждение напоминает мне лошадок, выгуливаемых на подножном корму. МИД живет в основном за счет консульских сборов. Иногда в посольствах зарплату не получают месяцами. ВПК на голодном пайке. А как у вас? Затраты у нелегалов, должно быть, немалые?

— Затраты эти сильно преувеличены. Каждый выезжающий, как и везде, имеет средства на свою зарплату. Знает точно: получаю столько-то. И тратит свои деньги на еду, одежду. Хочет — экономит. Не хочет — не экономит. Это личное дело. Есть и другие средства — только на работу. Абель и в этом отношении был образцом. Отчитывался точней-ше.

— Интересно бы посмотреть, какая тут может быть отчетность.

— Финансовая. И строжайшая. У него все было до копейки, если в этом случае позволительно так сказать, рассчитано. В оперативные средства никогда не залезал.

— А родным такого человека, от дома оторванного, вы помо-гаете?

— Полагается. И медицинское обслуживание, и отдых. Жена Вильяма Генриховича все 14 лет получала его зарплату.

— Сергей Сергеевич, в документах, вашими коллегами любезно предоставленными, наткнулся на любопытные сведения. За те девять лет, что Абель нелегально работал в США, он несколько раз побывал в отпуске. В последний раз, в 1955 году, задержался дома на девять месяцев. Как такое возможно?

— Очень сложный вопрос. Иногда во время операции мы их выводим в отпуск.

— Но каким образом? Разве можно взять и извлечь человека из жизни на долгий срок?

— На девять месяцев — это, конечно, необычно. Придумываются всякие хитрости, я бы сказал, выдумывается целая жизнь.

— А без этого нельзя? Или от дикого напряжения человек ломается?

— Через два-три года разрядка необходима. Без этого очень сложно. Разрабатываются легенды, которые бы оправдали столь долгое отсутствие.

— И все-таки на десятый год нелегальной работы даже такого гениального разведчика, как Абель, арестовали. Была ли необходимость рисковать его жизнью, держать там Марка так долго?

— Трудное дело.

— Он не чувствовал, что вокруг него сгущается?

— Нет. Все было благополучно. Если бы не Вик, он бы, конечно, трудился и дальше. Но нелегалы работают только с полного своего согласия. Устал, иссякла энергия, нет активности, возникли домашние проблемы, иные доводы — прерывай командировку. В первую очередь во внимание принимаются интересы лица, выехавшего на работу. И еще главный закон разведки: если тебе что-то грозит, выезжай. Бросаешь все, ни на что не обращаешь внимания. Ничего важнее соображений безопасности разведчика нет. И последняя заповедь: в какую бы беду ни попал, будет сделано все, чтобы тебя выручить.

— Почему же при этом благоговейном отношении к разведчикам среди них не было Героев Советского Союза? Даже Абелю такого звания не присвоили.

— В то время среди нелегалов Героев не было. В 30-е — 60-е годы разведчик мог получить орден — максимум. Даже медали юбилейные хватали редко. Это больше стали давать в 70-е. А сейчас Герои есть.

— Живые люди?

— Вполне.

— И давно получили?

— Уже сейчас.

— Тогда позвольте спросить: каково место Абеля в этом ряду?

— Каждый выполняет то, что нужно. Однако Вильям Генрихович, наверное, один из самых сильных.

— Если «один из», следовательно, есть и были такого же ранга?

— Были. И это были нелегалы. Я вам о конспирации рассказывать не стану — и так понятно. До тех пор, пока человек работает, и хорошо, — он абсолютно неизвестен. И имя Вильяма Генриховича Фишера говорило бы что-либо лишь горсточке сотоварищей.

— Но ведь другой нелегал — Коной Лонсдейл-Молодый все же был относительно известен.

— Тоже оставался бы в полной тени, если бы не провал. Поймали с колес, на Западе вышла книга. И все равно об этом великом разведчике и сегодня многого говорить нельзя. Да, наблюдается в этой работе определенный парадокс. Вот ушел из жизни Абель, и ничего о нем не осталось: ни одной кинопленки, кроме кадров из художественного фильма. Действительно было нельзя. Но все равно жалко.

— Мне кажется, что я здесь с вами именно для того, чтоб хоть как-то этот пробел восполнить. И уж если вы сами затронули закрытую тему, то позволю себе спросить: а есть сейчас у вас люди уровня Абеля или Лонсдейла? Ну, которые работают так же, как эти двое?

— В ЦРУ вам ответили бы: «Ноу коммент».

— Как, наверное, и подобает старшему офицеру Службы, вы высокого мнения о коллегах. Но не будете же отрицать — и Абель, и Лонсдейл провалены своими. В те годы предательство было небывалой чрезвычайностью. А сегодня к кому только ваши сотрудники ни перебегали.

— Ну, допустим, не совсем наши. Хотя проблема серьезнейшая. Обратите внимание, когда уходят: 20-е годы, потом 56-й, 57-й при Хрущеве тоже несколько человек соскочило, и вот сегодня, при резкой перемене политической ситуации. Я ненавижу изменников, урон они наносят чувствительный. Но представить, какое психологическое давление уехавший туда испытывает, могу. Раньше нам говорили: «Вы едете к противнику». А теперь человек теряется: что, на кого, как? Нервного срыва не исключаю.

Но на полковника Гордиевского, кажется, не давил никто. Тем не менее сбежал в Лондон.