Николай Добролюбов – Дети Везувия. Публицистика и поэзия итальянского периода (страница 6)
Второй цикл стихов Якова Хама – исключительно неаполитанский: в нем бард восхищается косностью и реакционностью неаполитанских Бурбонов, их решительностью при подавлении народных выступлений на Сицилии (это перекликается с темой очерка «Непостижимая странность», где антибурбонская критика дана прямо в лоб), славит половинчатые и запоздалые реформы короля Франциска II и обличает флибустьера Гарибальди. В этой части неаполитанского цикла литературная игра неожиданно усложняется, приобретая новые гротескные грани – австрийский менестрель вдруг слагает оду в честь «демона отваги, грозного воителя», то есть того же Гарибальди, – с тем, чтобы вскоре раскаяться в своем ослеплении и вновь восславить Франциска. Думается, что и эти семь неаполитанских стихотворений написаны единовременно, а даты под ними автор ставил вымышленные, стараясь согласовать их с упомянутыми историческими фактами.
В пару к австрийскому мракобесу Добролюбов создал образ «благонамеренного француза», с псевдонимом Станислав де Канард. И здесь перед нами – ономастическая игра с саморазоблачением, так как для русского читателя той эпохи, владевшего французским, фамилия Канард была «прозрачной», ибо обозначала «утку», в том числе и газетную. В данном тексте публицистика автора уходит за границы Апеннинского полуострова: он разоблачает корыстные намерения т. н. Второй Французской империи, связанной с именем «императора французов» Наполеона III. Пародийное письмо де Канарда имеет подзаголовок: «О необходимости посылки французских войск в Рим и далее для восстановления порядка в Италии». Добролюбов оказался провидцем: если его «благонамеренный француз» в конце 1860 г. только размышлял о желательности экспедиции французской армии в Италию против тамошней революционной гидры, то спустя семь лет именно это и произошло: в 1867 г. Наполеон III действительно выслал на Апеннины войско, разбившее гарибальдийцев в битве под Ментаной. Несмотря на сложные отношения императора с Ватиканом, именно французский гарнизон поддерживал престол папы Римского, и лишь поражение Франции от Пруссии в 1870 г. позволило савойскому королю полноценно завершить Рисорджименто, заняв Рим.
В «письме» де Канарда автор остроумно применяет интересный трюк: расставляет, якобы в переводном тексте, французские слова, «отсылая» к первоисточнику.
Встречи на итальянской земле
Российское правительство настороженно относилось к Рисорджименто, радикально менявшему геополитическую карту Европу. Даже изменение статуса Виктора-Эммануила II, ставшего из савойского монарха итальянским, поначалу в Петербурге воспринималось отрицательно – что говорить о флибустьере Гарибальди? Непосредственное участие россиян в гарибальдийском движении никоим образом не допускалось, и Добролюбов в своих публикациях не упоминает о соотечественниках, участниках Рисорджименто.
Самым интересным из них был уже упомянутый Лев Мечников. Встречались ли эти русские юноши, увлеченные итальянским революционным вихрем? Полагаем, что да. Известно, что в феврале 1861 г. Добролюбов провел две недели во Флоренции, где в то же время жил и Мечников: было бы странно, если бы они не встретились. В столице Тосканы тогда же пребывал отставной офицер российской армии, друг Мечникова, Алексей фон Фрикен, сменивший военную карьеру на искусствоведческую, а позже, в мае 1861 г., Добролюбов сообщает Чернышевскому, что фон Фрикен оказался ему полезен своими знакомствами в Италии. Вероятно, Мечников именно через Добролюбова вышел на «Современник», где публикует свои записки гарибальдийца (скрывшись за инициалом
В целом встречи Николая Александровича на итальянской земле и его маршруты еще ждут своего внимательного исследователя. В настоящий момент внимание обращено лишь на одну встречу, но необыкновенно значительную для Добролюбова – знакомство с юной сицилианкой Ильдегондой Фиокки[19]. Об этом написано и в предисловии Г.А. Дмитриевской к нашему сборнику, об этом – и сохранившийся эпистолярий, связанный с помолвкой русского литератора и опубликованный нами в самом конце книги.
Выявленные нами итальянские тексты Н.А. Добролюбова мы расположили не в хронологическом порядке их написания, а концептуально. В первой части нами дана публицистика, которая в свою очередь разделены на секции, в соответствии с проблематикой Рисорджименто: сначала даны «неаполитанские» тексты, затем – «туринские».
Вторая часть сборника – поэзия, в лирической части которой русский литератор выражает свою преображенную Италией душу и новые, личные надежды, в то время как сатирические стихи, под личиной австрийского барда, продолжают многие сюжеты публицистики.
Для нашей публикации мы воспользовались образцовым 9-томным изданием сочинений Н.А. Добролюбова (М.-Л.: Художественная литература, 1961–1964), составив, однако, новые комментарии – при этом удалось уточнить итальянскую и, шире, европейскую фактуру (имена, исторические обстоятельства, библиографические источники и проч.). Уточнены названия использованных автором книг. Исправлены искаженные иностранные слова, топонимы и имена (некоторые описки и опечатки были неизбежны – наборщики в России могли ошибаться, читая рукописи автора, который, будучи в Италии, не мог вычитывать гранки и пр.). При этом мы оставляли авторское, русифицированное написание некоторых имен: Антоний, Густав вместо итальянских Антонио, Густаво и т. п.
Для общего названия сборника – «Дети Везувия» – мы взяли приведенные Добролюбовым слова одного из его итальянских героев, падре Гавацци, с которыми этот проповедник обращался к своим неаполитанским слушателям. Нам кажется, что это название соответствует и единственному фотопортрету автора, сделанному в Италии (в неаполитанской студии французского фотографа Жана Грийе) на фоне везувианского задника, а также и его влюбленность в итальянскую девушку: молодые люди познакомились под сенью знаменитого вулкана, на экскурсии в Помпеях.
Николай Добролюбов
Дети Везувия
Проза и поэзия итальянского периода
Часть 1
Очерки
I. Неаполь
Непостижимая странность (Из неаполитанской истории)[20]
Ах, какой реприманд неожиданный!
Все благомыслящие люди в Европе посвящают теперь свои досуги справедливому изумлению – как это так неаполитанский народ порешил с Бурбонской династией?! Не то удивительно, что восстание произошло: в королевстве Обеих Сицилий восстания нипочем; всем известно, что Италия, по крайней мере со времен Тарквиния Гордого, всегда была страною заговоров, тайных обществ и тому подобных ужасов…1 Надобно же что-нибудь делать заговорщикам – вот они и пошаливают; и там уж все к этому привыкли, так точно, как у нас в старые годы ямщики были приучены к тому, что «пошаливали» известные люди на больших дорогах. Известно, что при Фердинанде II[21], например, для знаменитого начальника полиции Делькаретто[22] составляло немалое удовольствие – следить втихомолку за постепенным развитием заговоров, в которых принимали участие его агенты, дождаться, пока австрийская полиция получит неопределенные сведения о заговоре и с испугом уведомит о нем неаполитанское правительство, – и потом накрыть заговорщиков и доказать австрийцам, что они в этих делах ничего не смыслят. Все подобные шалости оканчивались обыкновенно ко всеобщему удовольствию, домашним образом, и законное правительство нимало оттого не страдало. Поэтому и в нынешнем году, когда началось восстание в Сицилии[23], благомыслящие люди над ним смеялись; когда Гарибальди явился в Палермо[24], над его дерзостью тоже подсмеивались. Когда Сицилия была очищена от королевских войск и Гарибальди готовился перенести войну на материк Италии, легитимисты потирали руки, приговаривая не без язвительности: «Милости просим! вот теперь-то мы и посмотрим вашу храбрость, благородный кондотьери[25]!» Даже когда он появился в Калабрии, и тут благоразумные люди хотели выразить полное пренебрежение к его предприятию, но, к сожалению, – не успели: Гарибальди так быстро добрался до Неаполя, что за ним не поспело даже перо Александра Дюма, бесспорно величайшего борзописца нашего времени[26]. Зато благомыслящие граждане с избытком вознаградили себя, когда защита Капуя обещала обратиться во что-то серьезное: они положительно объявили, что Франциск II[27] только по великодушию удалился из Неаполя, чтобы не подвергать свою столицу ужасам войны[28], но что он отстоит свои права и что народ, опомнившись от своего безумия, повсюду уже призывает законное правительство. И вдруг – все надежды рушатся: на этот раз восстание оканчивается совсем не так, как обыкновенно; оно принимает нестерпимо серьезный характер, такой серьезный, что даже политика Кавура[29], при всей своей трусости, решается открыто вмешаться в дело…[30] А тут является еще новое изобретение – suffrage universel[31]: 1300000 голосов против 10 000 определяет присоединение к Пьемонту[32]; последний из Бурбонов истощается в последних воззваниях к меттерниховским трактатам[33] и к верноподданническим чувствам своего народа; но ничто не помогает, он теряет Капую и видит себя в необходимости оставить свое последнее убежище, свою милую Гаэту[34],12 лет тому назад восприявшую в свои стены святейшего отца[35] и счастливую столькими благородными воспоминаниями…