Николай Димчевский – В пору скошенных трав (страница 46)
— Ну, как вам наш болящий? — слышится счастливый голос Натальи Петровны.
Егор замечает, что Алик стоит слегка согнувшись — наверное, швы не дают по-настоящему распрямиться. Алик нетерпеливо и весело подгоняет:
— Скорей, скорей раздевайтесь! Пять минут остается!
Егор ставит на стол свою баночку и достает конфеты, а Ляля успевает развязать узелок и снять салфеточку с того, что таилось в платке. Торт! Настоящий торт с завитушками и цукатами! Все ахают над тортом, и тут раздается бой курантов. Хорошо, что две разнокалиберных рюмочки и два стаканчика заранее наполнены мутной водкой (разливной, по десятому талону).
Тост первый сейчас везде и у всех одинаков — за победу, чтоб в новом году кончилась война!
Егор никогда не пил водки — впрочем, и вина тоже не пил (отец не признавал этих напитков, дома их не держали, и с детства само собой сложилось и въелось в кровь неприятие спиртного). Но здесь, сейчас, когда Алик поднимает стаканчик, невозможно отказаться. Егор глотает отвратительную муть, вспоминает отца — и стыдно перед ним, и горло дерет, а запах тошнотворен… Отхлебнув глоток, ставит стаканчик и поскорей хватает винегрет, вытирает слезы — и с удивлением видит, что все выпили до конца, и Ляля как ни в чем не бывало… Егор же не в силах смотреть на свой стаканчик — отставляет подальше (гадостный запах бьет в нос даже издали).
После первого тоста Наталья Петровна заторопилась уходить к соседям — там у нее своя компания. Это ее решение очень радует Лялю и Егора, они понимают бестактность такой радости и скрывают ее.
— А торт? Вы обязательно должны попробовать!
Но Наталья Петровна отвечает Ляле мудрым предложением — торт оставить на потом, к чаю…
Егор только сейчас рассмотрел, какое у Ляли замечательное платье — шелк большим узлом собран на груди и вроде банта расходится к плечам… И лицо светится… волосы волной небрежно откинуты вбок… Он перехватывает взгляд Алика и чувствует никогда еще не испытанную перед ним гордость и собственное превосходство…
Запах и вкус водки пропадают, остается удивительная легкость, словно полет во сне. Егор бездумно улыбается и открывает, что Ляля хорошеет с каждым мигом, но уже не стесняется ослепительности ее, взрослости, которая обычно отдаляла… Он снисходительно посматривает на Алика и ждет случая подчеркнуть собственную удачу, ищет каких-то слов — и не находит; и вдруг понимает недостойность своего настроения, делается стыдно себя самого, больно за друга, слезы душат; он переводит взгляд с Алика на Лялю, и тут же слезы заступают радость, он забывает обо всем и почти кричит:
— Как замечательно, Алька, что мы вместе в такой час! Лялечка, Алик, вы мои лучшие друзья!
Он удивляется, что так легко высказал сокровенную радость, и особенно тому, что Лялю назвал Лялечкой, впервые отважился…
— Лялечка, Алик мой единственный закадычный друг. Мы десять лет дружим и ни разу не ссорились! Он из девятого ушел на фронт, представляешь?..
— Ладно, ладно, Егорий! Хватит!
Алик так мило, так чудно́ хмурится; его бледность и прозелень сглажены тусклым светом, он вроде бы даже порозовел…
Егор в который раз рассказывает, что в то самое лето, когда они с Лялей познакомились, Алик жил на даче в соседней деревне и ничего про Лялю не знал — только сейчас, через три года ее увидел!
Алик тоже расчувствовался, принялся наливать еще, у него не получалось с левой руки, Ляля хотела ему помочь, но Егор ловко перехватил графинчик и разлил так полно и так точно, что все решили: «как в аптеке». Запах и вкус теперь не показались отвратительными, как давеча. Егор выпил почти весь стаканчик и почувствовал, что последние ниточки скованности, оставшиеся где-то в глубине, порвались. Все стало еще чудесней, захотелось пробыть за этим столом всю жизнь. Егор сказал об этом открыто и громко, потом взял Лялину руку и очень изящно поцеловал (в каком-то фильме видел, что целуют именно пальцы).
Ляля засмеялась, легонько его оттолкнула и сказала, что хочет петь — нет ли гитары?
— У тебя ж есть гитара, Алька! Давай гитару! — Егор стал перебирать невидимые струны и нарочито гнусаво запел:
Алик в расстройстве стукнул по столу ладонью:
— Что ж не предупредил? Отдал я гитару…
— Кому?
— Женьке отдал…
— С шестого этажа? Идем, отберем! — решительно вскочил Егор.
Алик поднялся из-за стола.
Но в коридоре на их голоса тотчас появилась Наталья Петровна и запретила Алику выходить на холодную лестницу. Тот не стал спорить. Егор даже обрадовался, что идти одному.
Выскочил в темноту, спотыкаясь, поднялся на шестой, нащупал дверь. Смутно слышен патефон, голоса, женщина хохочет. Смех показался знакомым, но Егор тут же забыл об этом и пошарил звонок.
Открыли не скоро. Егор почувствовал, что дверь распахнулась бесшумно, и никого не увидел — за ней такой же мрак, как и на лестнице.
— Вам кого?
— Мне Женю, я от Алика.
Оказалось, это сам Женька. Увлек за собой в темноту.
Егору сначала почудилось, что комната пуста: шипенье патефона и голоса странным образом висят в воздухе сами по себе… В углу — нарисованная на листе бумаги елка, тускло освещена гирляндой из разноцветных автомобильных лампочек. Свет так неверен, что сначала ничего больше не виделось. Но тут же различился стол, отодвинутый в другой угол, и сидящие за ним люди.
Женька подтолкнул к столу.
— С нами, с нами! За победу! За Новый год!
Егор пробовал отказаться, но, разумеется, ничего из этого не вышло. Звякнула посуда; на погонах блеснули звездочки капитана, протянувшего стакан…
В полутьме они встретились взглядами; Егору показалось — капитан, взглянув на него, отшатнулся и расплескал на китель, что-то забормотал. Видно, был сильно пьян.
— Нет, нет, не стоя, сядь с нами, посиди! — потянул Женька и втиснул Егора на диван. — Теперь пей.
Егор не сделал и глотка — задохнулся, глаза слезами замутило, ничего не мог понять…
— Это спирт, запивай быстрей! — Женька сунул кружку с ледяной водой.
Стерев слезы и отдышавшись, Егор посмотрел на соседку, к которой был притиснут. Алла…
— Какая встреча! — захохотала она. — Егор! Это ж Егор — из нашей квартиры! Ой, не могу!
Капитан, сидевший по другую сторону от Аллы, как-то странно кашлянул — или поперхнулся — и спросил удивленно:
— Что? Егоров?
— Не Егоров, а Егор! — капризно поправила Алла.
Капитан пробормотал что-то, налил себе и выпил. Потом с напускным весельем закричал:
— Я ревную! Где моя пушка?
Егор все это смутно слышал, он сжался в уголке дивана, не мог двинуться. Полное бедро соседки придавилось к нему; и дыхание срывалось, в голове — горячая муть, и лицо горит, и дрожь.
— Пока вы, капитан, достаете пушку, я поухаживаю за соседом, очень воспитанным молодым человеком, чего о вас не скажешь.
Она повернулась и, невольно толкнув Егора грудью, принялась наполнять его тарелку из банок, поблескивавших на столе.
Безумие, колдовство… Ляля ждет, Алик… А он с Аллой все забыл… Пересиливая себя, попробовал отстраниться, но получилось так, что еще тесней прижался. И тут соседка обняла его и покровительственно, с шутливой строгостью приказала закусывать. Егор в тумане, в забытьи подцепил кусок бекона, жевал, но вкуса не чувствовал, будто во рту парафин.
— Получше закусывай — не опьяней. Чего еще хочешь? Вот рыбка, хочешь?
Подбадривая, она сильно прижала его к себе и слегка потрепала по голове.
Это было выше сил.
— Женя, мне гитару… — Егор одними губами сказал — горло пересохло и саднило.
— Гитару, гитару! — подхватила Алла. — Ты играешь, Егор? Вот не знала! Сыграй, а мы споем! «Бьется в тесной печурке огонь» знаешь? Капитан, запевайте же!
Где-то над головой прогудела гитара, которую Женька достал из полутьмы.
— Это Алик… Там Ляля… А я не…
— Как? Ты не играешь? — капризно протянула Алла.
Егор с трудом выдернулся с дивана и только тогда мельком увидел, что за столом, оказывается, полно народу…
— Ты оставляешь нас без гитары? — продолжала капризничать Алла. — Капитан… сделайте же что-нибудь…