Николай Димчевский – В пору скошенных трав (страница 40)
И еще вспомнилась уборка ржи в самом начале войны, в деревне у деда… Егор жал серпом и вязал снопы вместе с другими школьниками и женщинами. Дед дал ему свою косу, чтоб косил по-мужски. Он тогда наловчился; и сейчас, водя метлой, вспоминал вымахи косьбы, и они помогали ему войти в строй нынешней работы… В ту осень, вернувшись из деревни, он и поступил на завод. И сейчас не столько даже в мыслях, сколько в движении этом полузабытом оживала память пережитого, проносились чувствования, выплывшие из давних глубин и казавшиеся потерянными…
Семенов тоже начал с азартом и быстро устал — не мог приспособиться. От пыли першило в горле. Ему бы вовсе не надо сюда, но он упорно машет метлой, а поравнявшись с Егором, даже кинул новый стишок:
Егору нравится, он посмеивается одобрительно и гордится в душе, что первым услышал стишок для нового «Теленка». Семенов загадочен для него этим своим непрерывным сочинительством в любое время, всегда, независимо ни от чего. Есть в нем умение подняться над мелочностью жизни, над голодным и знобким существованием, воспарить в недоступность; и вдруг неожиданно принести оттуда стишок…
Вот машут метлами вместе. Егор кучу мусора намел, а Семенов еще забавную игрушку сделал; и в глазах его — тепло, глубина, проникновение…
Постепенно все упорней подгладывает голод — и слабость приходит.
Егор сегодня не очень-то поддается — за еду он спокоен. Бабушка на обед сварит… О-о-о, что она сварит! В сверточке, подаренном Аликом, оказался б р и к е т к а ш и. Егор помнил всякую буковку на обертке. На одной стороне напечатано: «КАША ОВСЯНАЯ. ВЕС 200 г.». На другой, пропитавшейся жиром, (каша-то не хухры-мухры!): «НАШЕ ДЕЛО ПРАВОЕ, ВРАГ БУДЕТ РАЗБИТ, ПОБЕДА БУДЕТ ЗА НАМИ!»… Еще в подарке было шесть кусочков сахара и три больших сухаря… Если в день даже по два кусочка делить между мамой, бабушкой и Егором, то сахара хватит на три дня!
Он давно заметил: холод легче переносится, когда знаешь, что дома тепло; а голод не так донимает, когда в шкафу лежит брикет овсянки.
Тускловатая лампа на столике у кровати. Пузырьки с лекарствами. Увязшее в подушке лицо.
— Новая станция?.. «Измайловский парк»? Ты получше расскажи, Егорий… С самого начала…
Алика мучают боли, иногда он пристанывает, вытягивается или сжимается, тяжело дышит. Егор хочет ему помочь, спрашивает о лекарствах…
— Ты знай рассказывай, на меня не гляди… Ты рассказываешь — вот и лекарство… Комната наша — лекарство… Кровать домашняя — лекарство… Ну-ну, значит, мужик в кожане, тыловая вша — навстречу… И что он? Стал болтать о положении на фронте?.. Оказался — фронтовик? Правая нога?..
Постепенно Алик успокаивается, и Егор уже не впервые с удивлением и радостью убеждается, что рассказы его и впрямь помогают другу.
Все это очень еще непривычно… Ведь он почти не верит себе, что Алик тут, рядом, дома; а когда видит его, с трудом свыкается, что больной этот тощий парень и есть Алик… И, убедившись, что Алик здесь, не перестает удивляться и радоваться, что самым присутствием своим помогает ему…
Так они долго разговаривают и отдыхают — один от болезни, другой от усталости дневной.
И раздался нежданно дальний грохот орудий, и дрогнуло окно.
Алик приподнял голову.
— Зенитки. Налет… Иди, Егорий. У нас бомбоубежище во дворе, за углом — направо. Я перележу, а ты беги!
Егор слушает и не может понять, о чем это Алик… И догадался наконец, рассмеялся, расхохотался.
— Ты что ж, салют за налет принял?!
Алик растерянно посмотрел, виновато опустился на подушку.
— Салют?.. — Вздохнул с трудом. — А я… идиот… бомбежка… — И опять приподнялся на подушке: — Егорий… посмотреть бы… Никогда не видал…
Погасив свет, Егор поддернул маскировочную бумагу. Влилось розоватое неверное сияние, и тут же погасло; и опять зародилось вместе с гулом орудий, теперь уже зеленое, поплывшее мутными бликами по стене.
Ракет не видно за домами, лишь небо занимается и окно мерцает рассеянным светом…
— Да-а-а… Красота-а-а… — Глаза напряженно посверкивают в темноте. — Когда ракеты для красоты…
Потом опустил штору, лампу зажгли, и Алик смотрел из подушек, покусывая губы; собирался что-то сказать, да то ли слова не шли, то ли раздумывал: говорить, нет ли…
Наконец словно через силу сказал… Вспомнились ему зеленые ракеты… И опять замолчал, и только когда Егор попросил, неохотно продолжил…
Они в деревню одну вошли… Даже не вошли еще — подходили только… Деревня стояла на высоком берегу речки. И зеленые ракеты от нее вниз летели… Не в небо, а вбок… Видно, из баловства кто-то палил… И ребятишки с бугра катались на каких-то длинных салазках… Издалека слышно — смеются, веселятся… И салазки назад не везут — бегут на гору и оттуда едут на новых…
Подошли солдаты поближе… Глядят… И не по себе стало. Детишки катаются на замерзших немецких трупах… Вся улица трупами завалена. С самолета, видно, покосили, так они и лежат… Не трогали их, пока фрицы рядом. А как наши пришли, тут и началось веселье… И еще… Да, еще: на улице еще игра у мальчишек… Такая игра: ставят мертвецов к забору, как кукол, и сбивают ледышками, кирпичами, и стреляют в них из их же ракетниц зелеными ракетами… Радость такая, азарт.
Алик прикрыл глаза, теребил край одеяла. Не хотел вспоминать — само, против воли лезло; отгонял, отбрасывал…
Егор понимал и не расспрашивал больше. С первой встречи решил не расспрашивать… Пусть сам что хочет расскажет и когда захочет…
Долго сидели молча, но молчание не было неловким. Они и раньше подолгу молчали, и в этом тоже заключалось общение. Этакий полусон… Отдых и прекрасное расположение от того, что в каждый миг можешь сказать другу любую сокровенность — и будешь понят.
Доверительность эту нарушил звонок в передней. Егор с неохотой поднялся открывать.
На пороге паренек, но видится в нем что-то не по возрасту взрослое… Не понять что. Скорей всего, самомнение не слишком-то приятное.
Ни слова не сказав, чуть кивнув, независимо и нагловато прошел к Алику.
Все в нем несимпатичное, неприемлемое, чужое какое-то… Егор с первого мига почувствовал, что у них нет ни одной общей черточки, ни точки… Даже странно… И разница в летах не велика… Очень даже не велика… Но отчего ж чувство такое, словно они из разных времен, будто прожили какие-то несовместимые годы?
Это все мелькнуло, пока Егор шел вслед за пареньком. И комната, где только что так хорошо, так славно было молчать, сделалась вдруг неуютной… Егор остановился на пороге и не знал, что делать, что сказать, как сесть… или стоять…
Между тем паренек, мельком оглянувшись, сунул ему руку:
— Евгений.
И подумалось: едва отпустив руку, он забыл про Егора.
Уверенно, по-хозяйски уселся Евгений на стул, где перед этим так душевно, беззаботно сидел Егор, и сдержанно, как человек, знающий себе цену, но по необходимости вынужденный разговаривать с человеком, время которого менее ценно, осведомился:
— Как себя чувствуешь? — Внимательно и, показалось Егору, не без скрытой брезгливости, наклонился к Алику. — Я, собственно, зашел сказать, — помолчал многозначительно, — м о й доктор придет завтра между тремя и пятью. Если понадобится госпитализация, лучше, чем у него, не устроишься. Друг отца. Сам понимаешь… — со значительностью помолчал, откинулся к спинке стула, вздохнул устало. — В отношении лекарств — наладим, об этом не думай. — Помолчал еще, оглядываясь и как бы что-то вспоминая. — Да-а-а, кстати… у вас, кажется, был Толстой? Мне «Войну и мир». Где? В сундуке? Не беспокойся, лежи, лежи, я найду… Так значит, завтра от трех до пяти.
Едва приметно кивнул Егору и с озабоченностью человека, не могущего терять ни секунды, вышел.
В прихожей скрипнула крышка сундука, зашелестела бумага.
Просунул в дверь голову:
— Нашел. Спасибо. Пока.
— Что за тип? — Егор с трудом перебарывал неуют, наполнивший все вокруг.
И непонятно, почему это… Ведь Евгений пришел с доброй вестью и, как видно, сделал для Алика хорошее, нужное…
— Мировой парень! — улыбнулся Алик. — Не представляешь, как помог мне… Ты его раньше не видел разве?.. Просто не помнишь. Он моложе нас. До войны был совсем шкет… Да и я с ним не очень дружил — так, из одного подъезда… А на днях заходит — фу-ты, черт! — совсем взрослый, важный какой-то… — Алик улыбнулся, закрыл глаза, припоминая, наверное, что-то из давнего, потом повернулся поудобней и посмотрел на Егора извиняющимся несколько (или так показалось) взглядом. — У него отец — большая шишка в интендантской службе… Сам на фронте и сынку помогает будь здоров… — Повернул голову на подушке, отдохнул немного. — Женька один живет. Из эвакуации вернулся в начале года… Устроился тут… — Алик вобрал воздух, подождал. — Папа папой, а парень молодец! Представляешь, решил экстерном сдать за девятый и десятый этой зимой — и осенью в институт!.. — Опять вздохнул, закинул здоровую руку за голову. — Эх, Егорий, завидую ему… Занимается как черт, круглые сутки… — Помолчал, поворочался на кровати. — Ну, ничего… Вот отдышусь немножко, тоже в экстернат рвану… Один десятый остался… И ты поможешь. Верно?..
Не обернувшись еще, не оторвавшись от тетрадок, по одним шагам в коридоре, по тому, как открылась дверь, Егор понял, что у мамы радостная новость.