Николай Димчевский – В пору скошенных трав (страница 34)
Теперь Егор уже не тушевался, понимая, что от него ждут дела и насчет дела он сказать может, — он был уверен, хоть и волновался. Нагнулся, рассматривая доски, прикинул, где под ними должны проходить брусья, и сколько их… Сказал — доски что надо, выдержанные, сухие — и брусья, верно, не хуже.
Владимир Петрович довольно кивнул, навалился на костыли:
— Я тоже так думаю. Значит, эта задачка решена. — Помолчал, оглядел ребят. — Теперь давайте-ка прикинем наши силенки. Кто сможет работать? Нет-нет, не кричите, а подумайте сначала… Питаетесь вы не по-плотницки — сразу видно, и работенка предстоит не из легких. Пчелин, вот бумага, карандаш — записывай к себе в бригаду. — Прошелся по сцене, постукивая доски то костылем, то носком ботинка, вернулся. — Еще вот что, десятые, я ведь свои условия не сказал. А ты, Пчелин, артельщик, а об интересах артели забыл, не поторговался, как положено, не выставил требований. Сейчас будем рядиться, а когда срядимся — начнем запись. — Он спустился вниз и присел на край сцены. — Мои условия такие: всякому работающему по оборудованию газоубежища обещаю дополнительный завтрак: порцию хлеба и чай. Это первое. Второе: обрезки досок и опилки можете брать себе домой для топки. Ну, вот и все, чем школа располагает.
— Да это ж мировые условия, Владимир Петрович! — забасил Малинин.
— Не сказал бы, что «мировые», но чем богаты, тем и рады. А теперь записывайтесь.
Тут же разделились на две бригады, чтоб работать через день до начала уроков, с утра.
Когда прошла горячка первых минут, Егор, никогда не ходивший на виду, слегка поежился про себя — не слишком ли размахнулся, не наобещал ли невыполнимого… Но вспомнил разодранный угол заводского склада и как сначала помогал плотникам, а потом и сам стал затесывать брусья, делать врубку, выбирать гнезда, ставить стропила, — и вернулась уверенность.
Собрались с утра, как уговорились. Из восьмерых пришли шестеро. Егор очень этим огорчился и ждал, что Владимир Петрович станет упрекать. Но тот встретил их приветливо и даже не упомянул о непришедших.
Перво-наперво направились в кладовую, где с довоенных времен хранились инструменты для уроков труда. По счастливой случайности, в школе было столярное дело.
— Как инструмент? Подходящий ли? — несколько неуверенно спросил Владимир Петрович.
Неуверенность эта смутила Егора. Директор советовался с ним как с мастером, и другой опоры, другого советчика у него не было. И тогда Егор понял, что сейчас только сам может успокоить Владимира Петровича, дать ему уверенность. И тяжесть самостоятельного решения навалилась тревожным грузом, но тревожность эта, как ни странно, была сродни радости. Осмотрел полки с инструментами.
— Все в порядке, Владимир Петрович, все есть!
Директор вытирал лоб платком, и, услышав слова Егора, облегченно расправил складки лица.
Все сложили в два деревянных ящичка для инструментов, чудом уцелевших с довоенных времен (не пустили на топливо!), и потянулись по лестнице в зал.
Сцена была сработана на совесть. Егор выискивал местечко, где поудобней поддеть ломиком, — и не находил.
Ребята стояли внизу, а Владимир Петрович по обыкновению присел на край, прислонив костыли к колену.
— Как оцениваешь работу старых мастеров, Пчелин? Умели, а? Запоминай, чтоб после войны так же восстановить. Чтоб не хуже…
Когда ж будет «после войны»?.. И как хорошо звучат эти слова: «после войны» — слушал бы без конца… Опомнившись, Егор увидел, что бессмысленно стоит посреди сцены спиной к залу.
— Отдери-ка плинтус, Пчелин, там должны быть щели, и подденешь, — посоветовал директор, и Егор поругал себя, что сам не догадался.
Плинтус поддался со скрипом и визгом, будто заплакал, и стало жаль старой сцены. Запахло залежалой пылью, чем-то домашним, разоряемым… Вспомнилось, что так пахло около дома, разбитого немецкой бомбой… Там, в переулке у Чистых прудов…
Первую доску они с Малининым тут же отодрали, и она тоже плакала, но вслушиваться было уже некогда.
Пока Семенов и Панков оттаскивали доску в зал, Егор и Малинин отдыхали — слишком много ушло сил. Прежде чем приняться за вторую, Егор сказал Старобрянскому, чтоб выдирал гвозди и складывал в ящик.
Тот растерянно пожал плечами. Егор подумал, что он по обыкновению шутит, однако Старобрянский сконфуженно сидел на корточках и трогал гвоздь пальцем.
К нему подошел Семенов, стал выбивать гвоздь, закашлялся от поднявшейся пыли, оставил молоток и отошел к окну, пытаясь унять кашель.
Старобрянский попробовал бить по гвоздю, но так неловко держал молоток, что гвоздь согнул и поранил палец.
Директор грустно покачал головой, навалился на костыли:
— Я пойду, десятые, у меня урок.
По дороге остановился возле Семенова, едва унявшего кашель, что-то тихонько ему сказал. Семенов понурился в ответ, но тут же упрямо направился к лежавшей на полу доске.
— Так ты будешь меня слушать или нет! — уже грозно прогремел директор. — Помогай переносить доски, и больше ничего! Пылью не дыши, понял? Пчелин, тех, кто не умеет, научи, как драть гвозди.
Недовольно и расстроенно застучал костылями по паркету. У самой двери обернулся, морщины сложились в улыбку.
— В двенадцать будет завтрак, Малинин, принесешь.
Сразу — резь в желудке, сжавшемся как варежка в кулаке. И голова закружилась. Но ведь будет, б у д е т завтрак в полдень! А потом, в их смену, — второй завтрак! Руки уже не дрожат, и голова почти не кружится, и в желудке сосет вполне сносно — можно терпеть до завтрака.
Чем дальше работали, тем ловчей отдирали доски — и потому сберегали силы.
Семенов все-таки вытащил дюжину гвоздей и присел отдохнуть. Егор попробовал научить этой премудрости Старобрянского, но у того удар не получался. Просто смех — такой пустяк не выходил. А у самого всплывала в памяти хватка заводской работы, оказывалось, каждая мышца помнит все, что надо…
Они отдирали доску за доской. Время определяли по дребезжанью колокольчика, с которым уборщица тетя Маша проходила по этажам. И вот она заглянула в зал.
— Шаба́ш! Кончайте! Завтракать пора. Владимир Петрович приказали… — Огляделась, всплеснула руками и выронила колокольчик. — Батюшки родимые, чего натворили-то!.. Пылищи, грязищи!..
Степенно, по-рабочему, оставили инструменты, разогнули спины, уселись на край развороченной сцены.
— Сами убираться будете!
— Сами, сами…
Как хорошо посидеть, опустив руки на колени.
Малинин пошел вниз, и в эти минуты можно отдохнуть. Не как в переменку отдыхают — по-другому, и усталость другая… Вот лишь голод тот же и, пожалуй, еще посильней.
Наконец дверь приоткрылась, в ней возникла большая миска, а потом и староста — в другой руке у него чайник. Молча и торжественно проследовал он к сцене. Его окружили. Он вынул из миски две кружки, поставил на доски, налил кипятку.
— Кто первый? Панков, держи.
Достал из миски кубик хлеба с довесочком — ровно пятьдесят «г» и кусочек сахара.
— Бери кружку. Только две дали на всех. Будем по очереди.
Панков сунул довесочек в рот и стал громко прихлебывать.
Оставшийся хлеб и сахар осторожно завернул в тряпочку и спрятал в карман.
Вторым был Семенов. Очередь Егора подошла, когда Панков выпил чай и кружка освободилась. Ему попался кусочек без довеска, и это немного огорчило — Егор любил съесть сначала довесок — так побольше получалось… Сахар завернул в бумажку и положил в карман (никогда в школе не ел сахара, относил домой, делил с мамой и бабушкой), принялся за хлеб с чаем. Эх, уписал бы целую буханку! Но пятьдесят «г» тоже не мало. Недавно иждивенцам норму снизили с четырехсот до трехсот граммов. Поэтому получить лишние пятьдесят — не шуточки, да во вторую смену еще пятьдесят. За день и набегает четыреста. И горячий чай тоже вещь. Хоть, конечно, никакой не чай — просто вода, но ведь горячая.
— Не рассусоливай, Пчелин! — торопит Малинин.
Ишь ты! В этом деле самый смак — порассусоливать. Егор не слушает старосту и тянет нарочно.
Малинин понес посуду назад. Все остались сидеть. Панков исчез. Никто не заметил, как он юркнул в дверь. Ну что ж, есть повод подождать его и Малинина — не приниматься же без них…
продекламировал Семенов, и голос его гулко прокатился по залу. Да, от черствой корочки никто б не отказался… Егору представилось, как до войны, бывало, на хлебной полке буфета оставались целые куски сухие… Куда они подевались? Хоть бы один завалился в уголок… Однажды он обшарил эту полку всю, до последней щели, нашел несколько запылившихся крошек и съел. И еще припомнился почему-то суп из лучины. Была у них дощечка, на которой до войны резали колбасу, вареное мясо и сало. Она вся насквозь пропиталась жиром. И однажды бабушка попросила его расщепать эту дощечку на лучинки, и сварила из них наваристый бульон… Хватит об этом! Довольно!
Вернулся Малинин.
— Ну что, Малина, еще пару досочек? — спросил Егор.
— А где Панков? — Малинин заглянул под разобранную сцену и скорбно отметил: — Нет Панкова. Смылся. — Вздохнул и пустил тираду: — Нехорошо, товарищ Панков, в такой ответственный момент так безответственно покидать военный объект! Надо вас перед уроком пропесочить как дезертира с трудового фронта.
Впрочем, староста говорил все это без злобы. За утро сделали не так уж мало, и настроение не позволяло злиться.