Николай Дашкевич – Загадки священного Грааля (страница 31)

По восточной легенде, получившей начало не позже Х столетия[295], кровь Спасителя была сохранена благочестивым мужем Иаковом и от него перешла к анахоретам[296]. С течением времени это сокровище получил св. монах Варипсава, вручивший его в свою очередь ученику. Интересна в этой легенде постоянная передача крови от поколения к поколению.

К VIII столетию относили прибытие крови Христовой, хранившейся в Сартене, собрание которой приписывали Никодиму[297].

Такую же кровь показывали в Фекампе в начале XII столетия.

В первые века христианства распространилась известная легенда о сотнике Лонгине, о котором вообразили, что он был исцелен кровью Иисуса Христа от слепоты. Мало-помалу начали думать, что он не оставил божественной крови на поглощение земным стихиям, но собрал в сосуд, вместе с которым были погребены его бренные останки. Около 804 г. в Мантуе нашли в земле сначала свинцовый ящик и в нем небольшой сосуд с надписью «Jesu Christi sanguis», а потом и тело, которое сочли Лонгиновым.

Ясно, что легенда о собрании Крови Христовой Иосифом представляет одно из видоизменений сказания вообще о собрании крови, и хотя о Палестинской легенде говорили в XIII столетии как о существовавшей издревле, но эту древность должно ограничить XI столетием, когда на Востоке стали появляться известия о реликвии крови, истекшей из язв Спасителя, помимо реликвии, принадлежавшей Варипсаве[298].

Из перечня легенд о крови Христовой видно, что сказание о ней обращалось в течение долгого времени независимо от апокрифических повествований об Иосифе, и которая не нашла доступа и в позднейшее время.

Поэтому нельзя считать легенду о собрании крови Иосифом вышедшей из этих повествований, что утверждали уже в прошлом столетии: она образовалась в связи с реликвиями.

Соответственно тому, и центром притяжения в легенде о Граале, и узлом ее развития должно признать не отреченный рассказ об Иосифе, на который указывают (в Никодимовом Евангелии), а самостоятельно образовавшуюся легенду, хотя роман о Граале носил в XIII и XIV столетиях заглавие «Иосиф Аримафейский» и является, в сущности, апокрифом, только позже развившимся.

Когда вздумали письменно изложить легенду о собрании крови Христовой Иосифом, к ней присоединили и то, что знали об Иосифе из апокрифических памятников[299]. Связывание судьбы его с наказанием иудеев могло произойти под влиянием рассказа об Иосифе-историке, на который указали Сан-Марте и Хучер[300]. Кровь Христову могли вообразить собранной в чашу евхаристии в силу отношения последней к искуплению на кресте и к крови, при том пролитой. Реликвия евхаристиального сосуда названа в одном памятнике чашей, с которой Господь наш Иисус Христос освятил «свою драгоценнейшую кровь на вечери».

Уяснив состав романического сказания о Граале в простейшем из литературных произведений, в которых оно подверглось обработке, и определив источник, откуда почерпнута главная из легенд сказания, необходимо коснуться происхождения самой этой легенды.

Одно из предполагаемых копий Лонгина

Было немало поводов к ее зарождению и обстоятельств, могших вызывать ее развитие и поддерживать ее существование в различных странах христианского мира, начиная от Палестины и оканчивая Нормандией и Фландрией.

Без сомнения, легенды о крови Христовой стояли в связи с реликтами ее, известия о которых встречаются с раннего времени, а эти реликвии – в связи с другими вещественными памятниками евхаристии Спасителя, в ряду которых упоминается иногда кровь Христова. При Евсевии Кесарийском в Святой земле было немного вещественных памятников земной жизни Спасителя[301]. Но во время Беды и Григория Турского там показывали уже между прочим копье, которыми был прободен Спаситель, колонну, у которой Его бичевали, терновый венец, губку и трость. С течением времени реликвии умножались. В IX в. знали нож, которым Христос разделил пасхального агнца. За 3/4 столетия до появления романов о Граале крестоносцы нашли в Антиохии копье, о котором выражались, что оно «исторгло кровь из ребра Господа нашего И. Христа, чем мы все искуплены»[302]. В 1156 г. была найдена Христова туника[303]. Многие реликвии были перевезены из святых мест в Византии. Наш паломник Антоний, посетивший Константинополь в последние годы XII и, может быть, в первые XIII столетия, подробно говорит о святынях, там находившихся. По его словам, в Царьграде были между прочими: «…трапеза на ней же Христос вечерял со ученики своими в великий четверток», «лоханя Господня мороморана, и другая лоханя меньшая мраморяна же, в ней же Христос умыл ноги учеником», «столп мраморян, у него же Христос привязан бысть; а доска, на ней же положен бысть Господь, егда сняша его со креста», «крест честный, венец, губа, гвозди; кровь же лежаше иная; багряница, копье, трость, повой святые Богородицы и пояс, и срачица Господня; плат шейный, и лентий, и калиги Господня»[304]. Многими такими реликвиями обладал и Запад.

Повторяем: историю легенды о собрании крови Христовой едва ли возможно отделить от истории реликвий этой крови и вообще реликвий страданий Спасителя. Сведения о них могут значительно пособить в разъяснении пути развития нашей легенды[305].

В период гонений верующие по возможности собирали кровь мучеников в платы и ткани, губы и сосуды, и церковь благоговейно почитала ее. Открывали мученическую кровь, вполне сохранявшуюся и впоследствии[306]. Не отсюда ли явилась мысль, что также была собрана и кровь Спасителя, о которой говорится в канонических Евангелиях, о которой представляли различные соображения отцы церкви, и о которой упоминалось в некоторых бывших весьма распространенными апокрифических сказаниях[307], как и вообще в религиозных легендах[308], и не это ли служило поводом к вымыслу о пресловутом сосуде?

Так называемый хитон И. Христа («Христова туника») из Трирского собора в Германии

Укажем далее на общеизвестное значение чаши в христианском искусстве и церкви. По словам профессора Буслаева, «иконографический сюжет – чаша, в которую наливается кровь закланного агнца или кровь самого Христа, распятого на кресте – этот сюжет широко и повсеместно распространен на всем Западе, с древнейших времен и до поздней готики»[309]. Та же чаша встречается на резных распятиях[310]. С подобными, может быть, произведениями искусства находится в связи миниатюра одной из рукописей большого Грааля, изображающая Иосифа сидящим у креста и собирающим кровь. Вообще кровь Христа не выходила из памяти и воображения веровавших и была нередко предметом легенды. Рассказывая о чудесах, совершавшихся во время священнодействия с чашей, в которой являлась, видимо, иногда – так утверждали – кровь Христова. С древнейших времен до новейших ходили также легенды об истечении крови из пробожденного образа Спасителя[311].

Одну из ступеней легенды о крови Христовой, может быть, должно отыскивать в так называемых «Плачах», рано появившихся в византийской литературе[312].

Могли, наконец, придумать собрание этой крови, вникая до мелочей в евангельское повествование о страдании Христа. Эд. дю Мерил справедливо заметил, что христиане первых веков испытывали потребность знать все обстоятельства жизни и смерти Христа в мельчайших подробностях. Четыре подлинные Евангелия, говорит он в другом месте, не могли удовлетворить жадности знать все, что относилось в пребыванию Христа на земле. Бесчисленные предания, приписываемые самым достойным вероятия свидетелям, сохранили мнимое воспоминание о невероятных событиях и о неважных словах. Малейшие обстоятельства страдания в особенности были собираемы с суеверным благочестием… Все личности, деятельно участвовавшие в великой драме страдания, стали сюжетом легенды применительно к роли, которую исполняли в этой драме. В новозаветной письменности осталось мало намеков, не получивших развития в позднейшее время.

Агнец Божий и чаша. Фрагмент картины Я. ван Эйка «Поклонение агнцу», 1432 г.

Мы попытались уяснить происхождение романического сказания о Граале и представили соображения относительно зарождения легенды о крови, от которой отправилась первая ветвь бретонских романов.

Взглянем теперь на превращения, каким подверглась легенда, обратившись в достояние поэтов.

Первый из труверов, излагавших историю Грааля, де Борон, без сомнения, не думал включать ее в длинную цепь фабул Артуровского цикла. В тот век господства религиозного элемента над всеми другими светские поэты не удалялись от церковных сюжетов, воспевая особенно часто Богородицу. Поэма об Иосифе Аримафейском примыкает к религиозным поэмам, бывшим тогда в таком ходу, и поначалу совершенно напоминает их[313]. До какой степени она подходила к произведениям духовной поэзии, можно видеть из слов прозаической редакции, что она написана «с дозволения святой церкви». Де Борон выказывает несколько раз желание придать как бы освящение своему труду и соединить особенные, даруемые свыше преимущества как с рассказом и переписью[314] этой истории, так и с вниманием ей и запамятованием ее[315]. Поэма де Борона может быть названа скорее пространной легендой, житием Иосифа, чем собственно поэтическим созданием. Суровость и строгий тон господствуют в рассказе от начала до конца. Несмотря на всю простоту, поэма мало привлекательна, а под конец становится даже утомительною.