Николай Черкашин – Знак Вишну (страница 32)
Я честно пытался доказать ему, что его мысли политически незрелы. Он говорил так: «С некоторых пор, Эндрю, обычная трусость стала называться у нас «политической зрелостью». Нет, сэр, вольнодумство до добра не доводит.
Интервью третье. Приятный баритон:
— Да, Ард Норман был моим другом. Бедняге здорово не везло. После затяжного бракоразводного процесса и штрафа, который определил трибунал, у него почти ничего не осталось. Он пригнал ко мне свой старенький «форд», набитый книгами и кое-какими пожитками, и сказал, что дарит это мне все вместе с машиной. «И тебе не жалко?» — спросил я. Он улыбнулся: «Когда в воде освобождаешься от одежды, легче плыть». Потом он сказал, что намерен начать совершенно новую жизнь, о какой давно мечтал. Я пообещал ему помочь найти работу. Все-таки его уволили без пенсии. Он опять усмехнулся и произнес странную фразу: «Мы привязаны к государственной колеснице за узду собственных пороков». Мне показалось, он слегка не в себе. Ему всегда не везло. По-моему, он опасался преследований. Он исчез мгновенно, порвав сразу со всеми. Боюсь, что у него начала развиваться маниакальная депрессия, сэр.
Интервью пятое. Старческий голос с сильным восточным акцентом:
— Да, ко мне приходил этот человек... Он сказал, что роздал все свое имущество и готов вступить в нашу общину, общину джайнов — нищенствующих аскетов ясного разума. По нашему уставу у джайна не должно быть никакого личного имущества. Даже хитон, свою единственную одежду, и чашу для сбора подаяний джайн берет в долг у общины. Таким образом джайны, освобожденные от оков имущества, обретают полную свободу для ясного мышления. Самый страшный грех для джайна — причинить вред любому живому существу. Мы не должны убивать даже комаров или москитов, а только отгонять их специальной метелочкой. Она, кстати, тоже принадлежит общине.
Человеку, о котором вы спрашиваете, я дал хитон, чашу и новое имя — Бар-Маттай, ибо он духовно созрел, чтобы быть джайном. Он ушел нести свет разума. Я не знаю его пути. Кажется, он хотел идти вдоль океанского побережья с юга на север. Это было три года назад... Нет, вестей от него и о нем я не получал.
Интервью седьмое. Мужской голос:
— Я владею небольшим экспресс-кафе на набережной. Человека в желтых одеждах я видел полгода назад. Я протирал столики. Он подошел ко мне и сказал: «Даже убийцам не отказывают в хлебе. Их кормят до самого дня казни. Я не убийца и не преступник. Дай же мне хлеба!» Я сказал ему: «Хлеб нужно заработать. Стыдно попрошайничать». Он ничуть не обиделся и очень спокойно ответил: «Я не попрошайничаю. Я принес тебе свет истины, и она стоит твоего хлеба». Признаюсь, я его чуть не послал с его «светом истины». У нас тут немало всяких ненормальных околачивается. И каждый не прочь задарма поесть. Но этот чудак говорил уж очень занятно. Прямо как пророк: «Путь в бездну начинается с пустоты в сердце...» — и я его накормил, сэр,
Интервью двенадцатое. Девичий голос:
— Я работаю на загородной бензоколонке. К нам редко кто приходит пешком. Тот, в желтом, пришел босиком и попросил налить ему в термос бензин. Мне показалось это смешным — бензин в термос. Потом сообразила, что это факир и он будет пускать огонь изо рта. Плеснула ему полтора галлона, спросила, когда будет представление. Он ответил, что скоро. Напоследок он сказал странную фразу... Я ее запомнила: «Жить дольше, чем Христос, неэтично, если ты не оправдал свою жизнь равноценным подвигом». Больше я его не видела, сэр, ни в городе, ни на афишах...
«Архелон» ушел от погони. И нервы, недавно натянутые до предела, отходили под нежное пение скрипки пленного музыканта. Рейфлинт и Бар-Маттай сидели друг против друга. Коммодор включил телевизор. В дверь каюты заглянул старший офицер.
— Господин коммодор, прикажите убрать антенны! Мы нарушаем скрытность плавания.
Рейфлинт махнул рукой.
— Не надо. Кто мы для всех? Неопознанный гидросферный объект.
На экране мелькали кадры репортажа с космодрома. На стартовой площадке белой свечой высился многоместный космический корабль «Звезда Вифлеема». Свита президента шествует по бетонным плитам к бункеру укрытия. Там установлены микрофоны и телекамеры.
— Дамы и господа! — привычно улыбается президент в объективы. — В этот час я нахожусь на борту многоместного космического корабля «Звезда Вифлеема», — форпоста нашей космической обороны. Космос — это весы мира, и «Звезда Вифлеема» — одна из гирек, которая позволяет нам сохранять равновесие в грядущей «звездной войне»...
Страстная, пронзительная мелодия скрипки невольно вплеталась в речь президента. Она звучала как бессловесный гневный протест...
— Ни один корабль не стоил нашей стране так дорого, как этот, — продолжал президент, — но мир в космосе стоит еще дороже!..
Рейфлинт в сердцах выключил телевизор.
— Кажется, я это уже где-то слышал...
— Они получат еще один «Архелон», — воскликнул Бар-Маттай.
— Только в космосе...
Рейфлинт и Бар-Маттай поднялись на ходовой мостик. Над ними ярко сияли ризы созвездий. Рейфлинт запрокинул голову.
— Видишь, альфа Малой Медведицы. Полярная звезда. Полярис. Через нее проходит земная ось. К ней же привязана и залповая точка «Архелона». Если хочешь, это погребальная звезда человечества, — сказал он, сосредоточенно думая о чем-то своем.
— От Вифлеема до Поляриса...
— Что-что? — переспросил Рейфлинт напряженно.
— Я говорю, человечество прошло путь от звезды Вифлеема до Поляриса...
— Звездный путь, — горько усмехнулся Рейфлинт. — Сквозь тернии — к звездам...
Через стальные джунгли трубопроводов О'Грегори с трудом пролез за Бахтияром. При этом они успевали перебрасываться репликами.
— Надо, чтобы в каждом отсеке было хотя бы по одному нашему человеку, — пыхтел полковник медицины.
— Можно... — откликался стюард.
— Я изучил систему судовой вентиляции. Она легко перекрывается по отсекам.
— Это известно любому новичку,
О'Грегори пропустил колкость мимо ушей.
В выгородке-«пещере», где их поджидал Аварийный Джек, Бахтияр отогнул край ковра, под которым обнаружилась крышка люка. Стюард поднес к замочной скважине магнитный браслет — из скважины выскочил и прилип к браслету металлический шарик. Ключ легко вошел в освободившуюся скважину, и Бахтияр открыл свой потайной «сейф». Он извлек оттуда пластиковый пенал и подал его О'Грегори.
— Это годится? — с надеждой спросил стюард.
О'Грегори размял щепотку белого порошка в пальцах, понюхал его.
— Психомимотик... Пару пригоршней в вентиляционную магистраль, и через три минуты все хохочут... до слез, до колик в животе. Хохочут до смерти.
— И мы с вами тоже?..
— Мы с вами наденем кислородные маски... Или еще лучше, — пошарил доктор в кармане комбинезона, — каждый сделает себе укол шприц-тюбиком.
Бахтияр поежился:
— С детства боюсь уколов. Лучше маски.
— Как только психомимотик подействует, — О'Грегори щелкнул по руке Аварийного Джека, который попытался было запустить пальцы в пенал, — ты продуешь цистерны, и мы всплывем. Отберем чистых и не чистых.
— А кто поведет корабль? Вы? — испытывал идею Бахтияр.
— Мы оставим двух офицеров: штурмана и инженера-механика.
— Трех, — хохотнул стюард. — Вас тоже.
— У вас хорошее настроение, Бахти, — кисло заметил О'Грегори.
— Да, черт побери! Когда надо действовать, мне становится весело, а действовать надо быстро. Сегодня же ночью.
— К чему такая спешка?
— Я вам не верю, док. Вы из кают-компании...
О'Грегори усмехнулся.
— Иногда за молчание можно получить больше, чем за донос...
Торопливые трели ревуна заставили вздрогнуть всех троих.
— Что это? — побледнел доктор.
— Нас засекли. Сработала сигнализация, как в банке. Хе-хе... Успокойтесь, док! Это ракетная тревога.
На мнемосхеме пульта ракетной стрельбы, где изображен условный чертеж «Архелона», горели двадцать четыре — по числу шахт — зеленых транспаранта, обозначающих «готовность».
Рейфлинт в белой парадной тужурке, при шпаге принимал доклады из отсеков о готовности к стрельбе. Рооп, нажимая клавиши, вводил данные в память боевого информационного устройства. За спиной Рейфлинта стоял Бар-Маттай, которому коммодор бросал отрывистые фразы, не сводя глаз с пульта:
— Я прочитал сотни книг и пришел к очевидному выводу: человечество прекрасно приспособилось к внешней среде, к нашей планете. Лучше, чем какие-либо другие существа подлунного мира. Но мы не смогли устроиться социально. Люди не смогли приспособиться друг к другу.
После двух мировых боен, на пороге третьей человечество похоже на самоубийцу, которому дважды не удалось размозжить себе голову, и он наконец забрался этажом выше...
— Что толку от совершенства нашего биологического аппарата, если вот это, — Рейфлинт постучал себя по виску, — не хочет рубить сук, на котором висит наша общая петля. Человечество — тупиковая ветвь эволюции. Так не разумнее ли начать все сначала?! Со взрывом Земля родилась, во взрыве и погибнет!
Рейфлинт быстро шагал по безлюдному отсечному коридору в сопровождении Бар-Маттая.
— Десять тысяч лет нашей истории, — продолжал коммодор свой монолог, — всего лишь десятиминутный эксперимент. Одним опытом больше, одним меньше — пусть считают их археологи, — но рано или поздно на земле возникнут такие существа, которым достанет разума не уничтожать друг друга. Я хочу, чтобы это произошло как можно раньше. Двенадцать ракет по Евразии, двенадцать по Американским континентам, и запылает всеочистительный костер, так выжигают жухлую траву для новой поросли. Я не параноик и не шизофреник, но я чувствую, что это мой долг — перед богом ли, перед эволюцией...