Николай Чергинец – Русское братство (страница 60)
— Так вы говорите, что не знаете этого человека, не знакомы с нашим уважаемым Вороновым Владимиром Степановичем…
«С нашим уважаемым? Ага, вот оно что! — мелькнула мысль. — На старости лет пошел в услужение в милицию… Информатором подзарабатывал… Теперь все понятно…»
— Третий раз говорю, что я не знаю его, — буркнул вслух.
— Голова кружится, — вдруг пробормотал старик. — Он сильно похож на моего постояльца. Но… голос не тот.
— Я попросил бы вас, Павел Донатович, — сказал Степаненко, — прервать на какое-то время эту… милую встречу. Она только запутывает дело. Со временем у старика прояснится память, и вообще… голова придет в порядок.
— Вы, Степаненко, напрасно отпираетесь, — сказал следователь. — Он в полном здравии. Что ж, раз вам и этого мало, мы найдем кое-что еще.
Следователь вызвал конвоира…
В камере Максима ожидал… Шмаков. Верзилу куда-то увели. Гулкая стальная дверь захлопнулась, и они остались вдвоем. Шмаков виновато улыбнулся и протянул руку для рукопожатия.
«Дешевый прием, — подумал Степаненко. — Хочет сразу завоевать доверие. С первых минут. Голову можно дать на отрез, что за нами наблюдают…»
Степаненко подумал еще, что ему самому приходилось в подобных ситуациях поступать подобным образом. Особенно, когда позарез нужно было вытянуть у подследственных какую-либо очень важную информацию. А Шмаков тем временем картинно представился:
— Ну раз ты меня не признаешь, то я Шмаков. Региональное управление ФСБ.
С этими словами он протянул свое удостоверение. Степаненко внимательно всмотрелся в раскрытое удостоверение. Краем глаза наблюдал за дверью. Крышечка глазка была закрыта. Шмаков был спокоен. Значит, сейчас последует более или менее откровенный разговор.
«А если открыться? — сказал себе Максим. — Но может, они на это и рассчитывают. Нет, раскрываться рано, осторожность прежде всего. В камере жучок, это факт. Очень уж это похоже на ловушку».
Шмаков вдруг выразительно подмигнул глазом в сторону умывальника. Степаненко проковылял к умывальнику и отвернул кран. Под шум воды услышал едва различимое:
— Ничего не бойся, я не выдам тебя…
— Как вы считаете, — спросил Степаненко вполголоса, — мне что-либо угрожает? Я имею в виду физическое воздействие.
— А я вижу, вы хотите, чтобы я гарантировал вам безопасность? — громко, видимо, для чужих ушей, произнес Шмаков.
— Что-то в этом роде. Хотя бы меня никуда больше не переселяли…
— Самый верный способ, чтобы вы оставались здесь, в одиночке, это сотрудничать со следствием. Обещаю, что вы останетесь в одиночке. Вашего сокамерника скоро уберут отсюда, пойдет в общую камеру…
«Пошел бы ты к черту со своей одиночкой!» — едва не сорвалось с языка у Степаненко.
— Я не дам подтверждения насчет вашей принадлежности к федеральному ведомству, — опять едва слышно, почти одними губами, прошептал Шмаков. — И насчет физического воздействия не стоит беспокоиться, — добавил он громко. — Закройте кран, вы уже умылись.
— А если я того, ненароком шею сломаю или что-нибудь в этом роде… — громко, для чужих ушей произнес Степаненко.
— От всех неожиданностей не подстрахуешься, — сказал Шмаков. Эта его фраза прозвучала двусмысленно. Он опять зашептал: — Убийство Эльвиры тоже будут вешать на вас… Я сообщу в Центр…
Степаненко закусил губу. Это был бы самый простой выход. Но это был полный крах его затеи.
— Ни в коем случае… — покачал он головой.
— Да закройте же вы кран! — Шмаков кивнул головой, давая понять, что разговор окончен.
Степаненко перекрыл воду.
— О всех предполагаемых мероприятиях с подозреваемым следственные работники должны ставить сотрудника ФСБ в известность, — эта фраза звучала опять громко. — Поэтому успокойтесь. Помните, главное — сознаться в том, что вы отстреливались и швыряли гранатами. Этим мы сэкономим время.
— Я не стрелял и не швырял гранаты! — громко произнес Степаненко. — Это наговор.
— Ну полноте…
Степаненко сидел и думал: что же делать? Выхода никакого, один безнадежный тупик. Он отказался от помощи Шмакова, который обещал сообщить в Центр о том, что он в тюряге. Черт, а вдруг и поведение Шмакова тоже ловушка?
Что в худшем случае грозит ему здесь, в Ар-сеньевском СИЗО? Неужели смерть?! Просто придушат в пресс-хате, и с концами?!
Спрашивается, за что? Кому встал поперек горла? Сохадзе? Вроде бы нет. Руки коротки организовать подобное. Рогожцеву? Этот может. Мэр города в нынешние времена все может. Тем более тот, который вышел из криминальной среды…
Как связаться с волей? Может, зря он не использовал Шмакова?
В дверь постучали. Это насторожило его. В камеру всегда приходили без стука.
Дверь открылась и на пороге появился следователь Смирнов. На его лице блуждала льстивая улыбка. За ним не было видно караульного, который всегда торчал в дверях, если в камеру заходило какое-нибудь тюремное начальство.
— Можно к вам? На одну-две минутки…
Максим неопределенно пожал плечами.
— Скажу вам от чистого сердца. Мне хочется вам помочь, — сказал Смирнов.
— Между прочим, интересно… — проговорил Степаненко после некоторого раздумья. — Заходите…
Следователь прошел в камеру, пристроился на скамейке, успел быстренько обежать глазами стены, железные койки, грязные углы камеры.
— А камера у вас не из важнецких, совсем незавидная камера. Там говорили, что переменят вам…
Слова «там» было произнесено особенно почтительно.
— А по какой причине?
— Вы все-таки майор… Такие уж мы некультурные люди в провинции, чтобы не понимать, что нельзя одинаково относиться к каждому арестованному.
В коридоре раздались крики, очередный лязг кормушечных форточек — пришло время ужина. Дверь распахнулась и появился контролер с подносом. На подносе — еда, но это не была обычная тюремная баланда. В алюминиевой миске дымился хороший, наваристый суп. Но главное — второе! От жареного мяса шел такой приятный аромат, что с непривычки даже закружилась голова. Степаненко проглотил набежавшую слюну.
— Вы ешьте, не стесняйтесь. Время ужина все-таки.
Присматриваясь к посуде, Степаненко заметил отсутствие каких бы то ни было намеков на вилку.
«Боятся, однако…» — подумал он.
Ему вдруг захотелось ударить по этому подносу, набузить, чтобы попасть в карцер или в общую камеру, сделать что-либо, чтобы покинуть одиночку, вырваться из этого мертвящего болота.
Степаненко съел суп, придвинул к себе мясо. И тут он почувствовал: с ним что-то творится.
«Сволочи, — мелькнула мысль. — Подсыпали что-то…»
И прежде чем стать совершенно безвольным, апатичным, Степаненко, собрав все силы, ударил кулаком следователя. Прямо в зубы. Даже подался вперед, чтобы ловчее, сильнее был удар. Следователь слетел с привинченной скамейки.
— Это чтобы ты знал, чем меня кормить, сволочь!
Контролеры в камере появились незамедлительно. Видимо, стояли под дверью. Взмахнули, зачастили дубинками, но Степаненко уже не чувствовал тела. Ему казалось, что он плавает в воздухе. Его повели под руки в какое-то помещение, в котором почему-то было слишком много людей. Он заметил видеокамеру… Щелкала фотовспышка… Максим рвался, его держали. Он что-то кричал, беспорядочно размахивал руками…
После этого случая Степаненко вообще отказался от еды: боялся, что опять подсыплют чего-нибудь. Не ел, только пил воду из-под крана. Осознал, что если дело дошло до применения психотропных средств, то это означало, что Центр отказался от него. Такие вещества можно достать только из Центра. Под Центром подразумевал Москву, «родную» Федеральную Службу Безопасности…
Даже не принимая пищи, он чувствовал себя так, словно какие-то лекарства ему вводили. Каким образом, он не понимал. Разбрызгивали в камере аэрозоль? Может, действующее на психику вещество попадало с водопроводной водой? Иногда на него что-то находило, он принимался хохотать, горланить песни, рассказывать всякую чушь, анекдоты. Возможно, именно так действовало на него это психотропное вещество.
Это были самые ужасные минуты его жизни. Он чувствовал, что может сойти с ума. И тогда объявил сухую голодовку. В знак протеста против незаконного ареста. Но работники СИЗО незамедлительно приняли меры. В камеру вошло несколько охранников, его скрутили, защелкнули браслеты наручников на запястьях. В коридоре пустили бравурную музыку, чтобы не было слышно криков, оттянули руки вверх, затем ввели через рот резиновый катетер и стали закачивать противную белую жидкость, какой-то белковый концентрат, по вкусу напоминавший соевое молоко.
Впервые в жизни Степаненко был на грани того, чтобы впасть в отчаяние. Иногда ему казалось, что все то, что происходит с ним, — своего рода испытание на прочность перед каким-то очень важным и ответственным заданием. Эта мысль была единственным утешением в мрачной действительности.
Глава XLI. Обработка
В здании мэрии, в одном из уютных кабинетов сидел надутый, угрюмый мэр Арсеньевска. Вид у него был до того официальный — ни одна черточка не шевелилась на его лице, — что никто из присутствовавших, а собраны были все милицейские чины, не отваживался первым нарушить тишину.
— Ну, уже все? — вдруг резко спросил мэр. И по тому, как прозвучало это слово, начальник СИЗО понял, что первому отчитываться ему. Но его опередил заместитель мэра, Гусаров, круглолицый брюнет с влажными губами. Именно он затеял эту возню с так и не расколовшимся эфэ-сбэшником, поэтому чувствовал себя виноватым и спешил оправдаться.