Николай Буянов – Клятва на мече (страница 54)
Флейта звучала в горах, среди холодной прозрачной синевы. Чонг ни за что не услышал бы ее днем – разноголосый шум столичного города несовместим с тонкими нежнейшими переливами.
Те картины – кошмар, вдруг ставший реальностью, – все еще стояли перед глазами, но постепенно теряли яркость, мозг не справлялся с нахлынувшими испытаниями и все настойчивее тянул в темную пустоту – мягкую, ватную, успокаивающую…
Чонг вдруг подумал, что его тюрьма самым гармоничным образом отражает его внутреннее состояние. Его признали виновным. Его тут же опознал хозяин постоялого двора, где они с Учителем оставили лошадей. Его задержала стража на выезде из Лхассы…
Он смутно помнил то, что произошло. Хотя видел все – в числе тех счастливчиков, кому удалось протиснуться в передние ряды. Только один момент запечатлелся в его памяти – словно кто-то приложил к живой коже раскаленное клеймо. Момент, когда король Лангдарма Третий вдруг бессильно обмяк на своем золоченом троне. Кто-то там, возле трона, испуганно вскрикнул, приближенные сбились в беспорядочную кучу – будто кто-то неосторожно ткнул палкой в муравейник. И Чонг тоже закричал, потому что увидел – очень отчетливо, словно в двух шагах от себя – короткую стрелу в горле правителя. Чонг закричал, но его не услышали: кругом тоже кричали и махали руками, по-прежнему ухали барабаны и заунывно пели цимбалы. Новые и новые артисты выбегали на площадь, чтобы удивить народ своим искусством. Удивить публику и любимого правителя, которого уже не было среди живых, не было, не было…
Его не было, а праздник еще катился по инерции, и это было самое жуткое…
Только спустя целую вечность люди сообразили, что праздник идет не так. Целая вечность прошла, прежде чем ряды вдруг смешались, умолкла музыка, людской водоворот закружил Чонга и понес куда-то помимо его воли.
Учителя рядом не было. Чонг растерялся. Он был один в громадном чужом городе, а вокруг метались обезумевшие люди. Лотки с товарами, которые вынесли торговцы, оказались в мгновение ока перевернутыми, и пыльные улицы усеялись обрывками дорогих тканей, разбитой под ногами посудой, люди скользили и падали, наступая на разлетевшиеся фрукты, на размазанные в кашу сладости, рыбу, масло… Всюду стоял крик ужаса. Кто-то пытался укрыться по домам, кто-то – спасти оставшийся товар. Матери, обезумев, звали детей…
И над всей этой массой возвышались черные всадники – словно вестники смерти, с клинками наголо. Лошади топтали людей копытами, били грудью, расчищая себе дорогу. Из уст в уста передавалось: убит король… убит король… Войска подняли мятеж… На трон сел младший брат Лангдармы Ти-Сонг Децен… Он заявил, что короля убили буддийские монахи… Религия Будды объявлена вне закона…
Невозможно было отыскать Учителя в таком хаосе. Чонг бросился на постоялый двор, где они оставили лошадей.
Зык-Олла, тучный и мрачный хозяин постоялого двора, встретил его в воротах. Одежда его была в полнейшем беспорядке, нижняя челюсть отвисла до самой шеи и мелко тряслась от страха.
– Скажите, – еле выговорил Чонг, – мой наставник Таши-Галла был здесь?
– О, он недавно уехал. Взял свою лошадь, сказал, что больше не вернется.
Чонг опрометью бросился в свою комнату. Зык-Олла еле успевал за ним.
– Пожилой господин очень торопился. Он не стал даже брать свои вещи, сразу прошел в конюшню, за лошадью…
Женщина спустилась по лестнице и тревожно посмотрела в глаза монаха.
– На улицах опасно, – тихо сказала она. – Тебе лучше спрятаться у нас.
– Почему я должен прятаться? – удивился Чонг. – Разве я преступник?
Женщина продолжала смотреть ему в глаза.
– Ты буддист. Если тебя схватят, то не станут разбираться.
Она почти загипнотизировала Чонга. Ему ужасно захотелось остаться – спрятаться под надежной защитой, в уютной каморке, в темноте… Страсти улягутся, и можно будет выйти на свет…
– Я не могу остаться, – твердо сказал он. – Спасибо вам, добрые люди, за все, что вы сделали.
Женщина шагнула к нему, в глазах у нее читалась мольба, но Зык-Олла вдруг грубо дернул ее за руку и заслонил спиной.
– Иди, монах, – торопливо проговорил он. – Иди, лошадь твоя вычищена и накормлена, а твой спутник наверняка ждет не дождется у Западных ворот. Так что торопись.
Чонг молча поклонился и вышел во двор. Хозяин упорно не смотрел на него, отворачиваясь и вжимая голову в плечи. Все равно парень обречен, твердил он себе, стараясь заглушить совесть. И у нас в доме его бы быстро нашли – как только начнутся повальные обыски. А так… Он еще может ускользнуть. Хоть маленький, а все же шанс.
Видимо, последнюю фразу Зык-Олла произнес вслух, потому что женщина вдруг резко повернулась к нему, и в ее глазах полыхнул гнев.
– Ты же знаешь, что стража давно перекрыла все выезды из города, – сказала она. Он угрюмо промолчал. – Его схватят…
– Да, – с яростью отозвался он. – Глупая курица, а ты подумала, что будет с нами, если его схватят не на улице, не у Западных ворот, а в нашем доме? Обо мне, своем муже, ты подумала? Если что-нибудь случится со мной, кто тебя, дуру, будет кормить?
– Он почти ребенок…
– Да что ты, – издевательски проговорил Зык-Олла. И шепотом добавил: – А вдруг это и вправду он убил нашего короля? Или не он – так его наставник…
– Попридержи язык, – испуганно сказала женщина. Стук в калитку заставил их замолчать. Они застыли, не в силах сделать ни шага, скованные ледяным страхом. Стук повторился, и Зык-Олла, как завороженный, шевельнул подбородком: иди, мол, открывай. Она еще не верила – сознание слабо цеплялось за надежду: вдруг пронесет – но тут постучали в третий раз, громче и настойчивее.
– Ну, что стоишь, – прошипел муж.
Не глядя на него, она подошла к двери и помертвевшими пальцами отворила засов. На пороге показалась чумазая девочка в коротенькой рубашонке, войлочных башмаках. Ей было лет пять или шесть, не больше.
– Что тебе, Тагпа? – спросила женщина с облегчением.
Девчушка озадаченно нахмурилась и выпалила:
– Сестра лежит больная. Просила две горсточки риса… Нам раньше давал сосед, у которого лавка. Но его убили сегодня утром. Я сама видела: лежит весь в крови, на лбу вот такая рана (она со сладострастием раздвинула руки – получалось, что орудие убийства во много раз превосходило размером голову). И не дышит. Сестра заплакала и запретила мне ходить туда, велела постирать рубаху, у нас за домом ручей, ну вы знаете…
– Что ж ты не постирала?
– Да постирала. Видите, еще мокрая.
– Замерзла небось?
– Не-ет, я бегом… Только вода в ручье стала какая-то грязная. Не отстиралась моя рубашка…
– На, держи свой рис… Да поменьше бегай одна!
– Ох, спасибо вам.
– Пронесло, кажется, – одними губами прошептал Зык-Олла; когда девочка убежала прочь. – А про монаха в случае чего и думать забудь. Не было здесь никого, вот и все.
Чонга схватили на выезде из Лхассы и бросили в сырой каменный мешок, забранный сверху решеткой.
Он был здесь уже много дней. Сначала он пытался считать их, но вскоре сбился.
Казалось, минуло уже много лет, и много лет глаза, привыкшие к вечному полумраку, созерцали серые влажные стены и ничего более – кусочек зарешеченного неба светился сверху, как слабое напоминание о внешнем мире… Плевать на внешний мир. Так хорошо… Так спокойно.
А потом вдруг что-то изменилось. Вернее, не изменилось ничего: не колыхнулся воздух, не скрипнула дверь, не зашуршала гнилая солома на полу. Но когда Чонг поднял взгляд, то увидел человека.
Этот человек был ему знаком. Они уже виделись однажды – давно, еще в прошлой счастливой жизни, которая, конечно, тоже мало походила на сахар. Там было полным-полно опасностей, и частенько приходилось драться и голодать, испытывать боль и сдерживать слезы, когда предают… Она вовсе не была легкой, та жизнь, но в ней не было этого затхлого воздуха, соломы в углу камеры и решетки наверху. И поэтому она, та жизнь, казалась сейчас чудесной сказкой.
– Я знаю вас, – проговорил Чонг, вяло подумав: «Если за мной наблюдают стражники, то, наверное, посмеются. Это выглядит забавно: спятивший от одиночества узник, разговаривающий сам с собой…» – Мы встречались. Только не здесь, в другом месте…
– Я помню, – сказал Игорь Иванович. – И кажется, я знаю, что с тобой произошло.
– Меня приговорили к смерти.
– Тебе страшно?
Чонг прикрыл глаза.
– Страшно. Конечно, я знаю, что не должен бояться… Но все равно.
Игорь Иванович увидел вдруг слезы в глазах монаха. Чонг сидел неподвижно, и слезы прозрачной струйкой катились вниз по щеке, и щека была гладкая, юношеская, с еще нежной кожей, и ни солнце, ни ветры, гуляющие в горах, не смогли ничего сделать с ней.
– Я хотел говорить с Буддой, – прошептал Чонг. – Он видит все… Все, что творится вокруг и в наших душах. Может быть, он сказал бы мне почему… А ты? Зачем ты здесь? Я тебя не звал.
– Не знаю, – пробормотал тот. – Если не ты – значит, кто-то другой… Кто-то, кто очень хочет, чтобы тебя оправдали.
Прежние ощущения остались: Игорь Иванович мог двигаться, видел в темноте собственные ноги и руки, но тела не чувствовал. Тело осталось там, в городской квартире, и кто знает, вполне возможно, разговаривало, отвечало, вздыхая, на язвительные реплики, если Алла опять, заскучав, устроила склоку… Он не знал, что происходило с ним в той реальности, пока сознание переносилось за многие сотни лет и километров. Он не мог предугадать, когда с ним это начнется и начнется ли вообще… И от этого возникала неудовлетворенность своей пассивной ролью. Его вызывают – он идет. Не спрашивая, не возражая. Знать, не дано.