Николай Буянов – Искатель, 2005 №1 (страница 23)

— Наверняка к вам приходила полиция, — сказал Манн. — На мои вопросы вы можете не отвечать, я лицо неофициальное…

— Почему не отвечать? — с легкой обидой в голосе произнес Макс. — Мы с удовольствием…

— Мы с удовольствием, — повторила Хельга.

— Позавчера вечером вы поздно вернулись домой?

— Мы были в опере, — кивнул Макс. — Слушали «Похищение из сераля», вернулись около одиннадцати. Ужасный спектакль. Мы очень любим Моцарта, но не в такой современной интерпретации, когда Констанца в купальнике бросается в бассейн, а Селим гоняется за ней в плавках… Это слишком, вы не находите?

— М-да… — протянул Манн. Для него посещение оперного театра было слишком, какие бы представления — современные или классические — там ни давали. Когда-то, лет ему было то ли шесть, то ли семь, родители повели его на «Воццека», и впечатление жуткой смеси неприятных звуков и вспышек пугающего света оказалось таким непреодолимым, что Манн ни разу после этого не входил в двери Национальной оперы. По телевизору он иногда смотрел отрывки из «Травиаты» или «Фауста» и даже получал удовольствие от пения Доминго или Каррераса (Паваротти был ему неприятен — толстый, потливый, такой же неэстетичный, как музыка «Воццека»), но заставить себя отправиться в театр не мог и не стремился.

— Спать мы легли в половине первого, — сказал Макс.

— Вообще-то, — добавила Хельга, — мы ложимся раньше, но в тот вечер еще посмотрели телевизор.

— Да, — кивнул Макс. — Так что если вас интересует интервал времени от одиннадцати до половины первого…

— Вы что-нибудь слышали в этот интервал времени? — Манн невольно перешел на стиль Веенгартенов. — Я имею в виду: кто-нибудь поднимался или спускался по лестнице или в лифте, кто-то ходил наверху, в квартире Койпера, какие-то другие звуки…

— Вот именно — другие звуки, — подхватил Макс. — Никто не поднимался и не спускался, но в тот вечер мы не прислушивались, да и телевизор играл довольно громко.

— И тем не менее, — сказал Манн, — какие-то звуки сверху вы слышали?

— Да, — Макс переглянулся с Хельгой и добавил: — Будто кто-то перетаскивал шкаф.

— Шкаф, — повторила Хельга и добавила: — Или что-то тяжелое и совсем не мягкое.

— Не мягкое? — уточнил Манн.

— Это не могло быть телом человека, например, — объяснил Макс. — Когда тащат тело, звук глухой, а это был такой… я бы сказал, деревянный, со стуком.

— Что-нибудь еще? — спросил Манн.

— Что-нибудь еще, — задумчиво повторила Хельга и добавила: — Да. В том смысле, что никто из квартиры Альберта не выходил. Я имею в виду всю ночь, а не только период времени с одиннадцати до половины первого.

— Как вы можете быть в этом уверены? — удивился Манн. — Вы сами говорите, что спали.

— Хельга спит очень чутко, — вместо жены объяснил Макс. — Просыпается от любого шума. Я-то сплю без задних ног, а чаще и без передних, если вы понимаете, хе-хе, что я имею в виду. У Альберта очень гулкая дверь. Она не скрипит, но захлопывается с таким шумом… Не пушечный выстрел, конечно…

— Но я всегда просыпаюсь, когда от соседа уходят гости, — вмешалась Хельга. — А это бывает довольно часто…

— Бывало, — поправил Манн.

— Что? Да, вы правы. Никак не привыкну, что о бедном Альберте нужно говорить в прошедшем времени. Позавчера дверь ни разу не открывали — до утра, пока не пришла уборщица.

— Разве нельзя открыть и закрыть дверь так осторожно, что…

— Невозможно! Даже если придерживаешь рукой — я не пробовала, но Альберт мне говорил, когда я ему жаловалась на стук, — все равно в последний момент…

— Понятно, — пробормотал Манн. — Никто к господину Койперу не приходил и никто не уходил, начиная с одиннадцати.

— Точно, — в унисон сказали Хельга и Макс.

— И господин Койпер, будучи в одиночестве, зачем-то передвигал по квартире тяжелый шкаф.

— Именно, — сказал Макс. — Странно, верно?

— Это было…

— Минут двадцать первого. Это точно, потому что вскоре мы выключили телевизор…

— Скажите, а это мог быть не шкаф, а, скажем, тяжелый мольберт? Ведь господин Койпер был художником, мастерская его находится в квартире…

— Мольберт? — Макс надолго задумался, будто сравнивая возникавшие в памяти звуки. — Пожалуй. Но не обычный мольберт, а большой, есть у Альберта такой, но зачем его двигать ночью? То есть я хочу сказать, что по ночам Альберт никогда не работал. Он говорил мне, что после шести вечера не способен держать кисть. Просто все из рук валится. По утрам — другое дело. Рука, как говорится, тверда…

— К господину Койперу часто приходили гости?

— Каждый вечер, — сказала Хельга. — Он любит… любил поболтать за бокалом вина, но не позже десяти часов. Он жаворонок, ложится… ложился рано.

— Но иногда, — напомнил Манн, — вы все-таки просыпались по ночам от того, что наверху хлопала дверь?

— Очень редко. Поэтому я и не настаивала на том, чтобы Альберт что-то со своей дверью сделал, чтобы…

— Редко, но все-таки… Это были припозднившиеся гости или господин Койпер выходил подышать свежим воздухом?

— Ни то ни другое, — уверенно заявила Хельга. — Я бы услышала шаги на лестнице или лифт. Поздняя ночь, каждый звук… Нет, просто хлопала дверь — и все.

— Вам не казалось это странным?

— Нет… Я не задумывалась, честно говоря. Просыпалась от стука, несколько минут лежала, прислушиваясь, а потом опять засыпала.

— Наверно, — предположил Манн, — господин Койпер зачем-то выглядывал на лестничную площадку? Убедиться, что за дверью никого нет?

— Ну… — Хельга пожала плечами. — Это уже предположение, верно? А вы хотите, чтобы мы излагали факты? Предположения — ваша работа.

— Спасибо, — сказал Манн, вставая.

— Да пожалуйста, — улыбнулась Хельга, а Макс добавил:

— Будете уходить, господин сыщик, погасите, пожалуйста, свет в прихожей. Включается он автоматически, а выключаться почему-то не желает.

— Да, конечно. Всего вам хорошего. — Манн повернулся к хозяевам спиной, и в это время где-то наверху совершенно отчетливо что-то стукнуло.

— Дверь! — одновременно воскликнули Хельга и Макс.

Манн в несколько прыжков поднялся на три лестничных пролета, отделявших третий этаж от второго. Кто-то, возможно, вошел в квартиру Койпера, но выйти из нее не успел — Манн выбежал на лестничную площадку секунды через три после того, как стукнула дверь: никто не мог прошмыгнуть мимо него, а лифт стоял внизу.

Кто-то вошел в квартиру Койпера и сейчас находился там. Как некто вошел в дом? Кроме адвоката или его дочери, впустить посетителя было некому, и Манн оказался перед дилеммой: спуститься вниз и задать вопрос господину Швейцеру или стоять здесь, ожидая, что вошедший в конце концов выйдет и окажется перед необходимостью ответить на вопросы детектива?

А если, пока Манн будет бегать вниз и обратно, некто скроется так же таинственно, как появился?

— Интересно, — сказал Макс Веенгартен, — кто бы это мог быть?

Он выкатился на своей коляске к порогу квартиры и выглядывал из-за полуоткрытой двери. Места рядом для Хельги не осталось, но ей было любопытно, и ее недовольный голос Манн слышал из глубины прихожей.

— Меня это тоже интересует, — сказал детектив, перегнувшись через перила, чтобы видеть Веенгартена. — Вы не могли бы проследить, пока я спущусь вниз и спрошу господина адвоката, не впустил ли он кого-нибудь в дом?

— Конечно, — сказал Макс. — Боюсь только, что если нужно будет задержать…

— Надеюсь, до этого не дойдет, — бодро сказал Манн, спустившись с третьего этажа и помогая Максу выкатить коляску на лестничную площадку. — Все равно ему не миновать парадной двери, верно? Или в доме есть другой выход?

— Есть, конечно, — сказал Макс. — Но он заперт и очень редко открывается, разве что когда нужно внести или вынести крупногабаритный предмет. И еще есть выход на чердак, вы не обратили внимание: люк в Потолке открыт или заперт?

— Заперт, — вспомнил Манн. Он уже обратил внимание на этот люк — закрытый и с большим висячим замком. Добраться до него можно было, только встав на стремянку. Нет, этот путь исключается.

Оставив Макса и Хельгу (она выехала к мужу) сторожить неизвестно кого, Манн сбежал по лестнице и позвонил адвокату, ожидая еще раз увидеть его дочь. Дверь, однако, открыл сам господин Швейцер — он уже переоделся на ночь, на нем была серая, в мелкую клеточку, пижама и тапочки на босу ногу.

— Вы еще здесь? — хмуро сказал Швейцер.

— Вы кого-нибудь впускали в дом три-четыре минуты назад? — спросил Манн.

— Нет, — буркнул адвокат. — Вы были последним, кто вошел. Все?

Манн не успел ответить — дверь перед его носом захлопнулась.

Парадная дверь была закрыта, Манн подергал ее для верности, войти можно было, либо зная код, либо имея ключ, либо позвонив по интеркому кому-нибудь из жильцов.

Он взбежал на второй этаж, где Макс с Хильдой загородили своими колясками проход, поднялся на третий и остановился в недоумении перед закрытой дверью квартиры Койпера. Что можно было предпринять в сложившихся обстоятельствах? Ломать замок? Если в квартире никого не окажется, Мейден снимет с Манна семь шкур и добьется, чтобы детектива лишили лицензии. А если там кто-то есть, ломать замок бессмысленно — когда-нибудь неизвестному придется выйти, и взять его можно здесь, на лестнице. Сколько, однако, времени придется провести перед запертой дверью?