Николай Буянов – Искатель, 2005 №1 (страница 1)
ИСКАТЕЛЬ 2005
№ 1
© «Книги «Искателя»
Содержание:
И ТОГДА ПОВЕЛЕЛ
МАКЕДОНСКИЙ
ТАЙНА
ШЕСТИ КАРТИН
ПОБЕДИТЕЛЬ
Николай БУЯНОВ
И ТОГДА ПОВЕЛЕЛ
МАКЕДОНСКИЙ
…Экран светился призрачным голубоватым сиянием в полумраке маленькой чрезвычайно убогой комнатенки — пожалуй, столь же убогой, как и сам телевизор, даже отдаленно не напоминавший своих гордых собратьев, тех, что имели счастье родиться в странах — членах Большой Семерки, детищ эпохи сверхтонких технологий, плоских экранов и встроенных игровых приставок.
Пол в комнате был древний и скрипучий — хозяйка давно привыкла к этому скрипу и различала половицы по голосам, точно мать — многочисленных детей или кошатница — многочисленных кошек. У той, к примеру, что лежала у двери в прихожую, был утробный бас, как у маньяка-растлителя в фильме «Смерть под дождем». Чтобы прилечь на кровать (такую же старую, как и все в этом доме, с облезлыми железными шишечками, вызывающими мысль о кладбищенской ограде), приходилось ступать на доску с голосом свирели из «Веселых ребят», а та, что лежала у дальней стены, отзывалась незаслуженно забытой «Пионерской зорькой» (Вовочка, пока был маленький, очень уважал эту передачу).
Стена была неровной — тот, кому взбрело бы в голову поклеить ее обоями, вскоре тихо спятил бы, подбирая полосы нужной длины… Да, впрочем, охотников на это мероприятие и не нашлось: стена была бревенчатая, и единственным ее украшением служила пожелтевшая фотография старого хозяина, сгинувшего, согласно семейному преданию, еще в империалистическую, под Варной (немцы отравили газами). Это предание не имело подтверждения: хозяина здесь никто не помнил, и никто не обращал внимания на фотографию, тем более что по цвету та удачно маскировалась под окружающий ландшафт.
Другое дело — телевизор. Вернее, то действо, что происходило на экране. Еще вернее, тот мужчина в серой тунике (на самом деле туника была пурпурной, просто телевизор был черно-белым), находившийся в центре этого действия — остальные, кто населял экран, не шли с ним ни в какое сравнение.
Раз за разом, каждые двадцать минут, Он появлялся в кадре, на фоне дымных развалин древнегреческого храма, в отсветах восхитительного смрадного пламени и криках многотысячного войска…
Господи боже мой, как же орали они, приветствуя Его, какой яростной, неукротимой радостью и обожанием горели их лица — даже вид целой горы трофейного золота, даже групповое изнасилование языческой жрицы не вызвало бы у них большего восторга…
Они любили Его. Они стучали мечами о щиты в знак приветствия, кричали и плакали от счастья — не все, конечно, но многие, особенно седые ветераны, успевшие вместе со своим командиром намотать на сапоги цветущие сады Египта, джунгли Юго-Восточной Азии и барханы Центральной Африки с ее причудливыми, как миражи, оазисами. Они все, все до единого, не задумываясь, отдали бы за Него жизнь, а Он шел вдоль бесконечных шеренг, гордый, величественный, беспутно красивый, словно сам Бог Войны…
Он и был для них богом — по крайней мере, сейчас, пока его войска не знали горестного слова «Поражение». Он был Победителем. А Победитель и Бог — это одно и то же.
В комнате находились четверо: двое мужчин и две женщины. Все были до крайности озабочены и старались не смотреть друг на друга, поэтому волей-неволей им приходилось глядеть на экран.
«Дерьмо, — думал первый мужчина. — Взять бы этот поганый ящик да хрястнуть молотком со всего размаха, чтобы осколки в разные стороны… То-то бы личико у старой дуры вытянулось! Нет, пусть уж смотрит: будет лишний повод объявить ее сумасшедшей. Да и завещание на дом еще не оформлено — вдруг бабулька копыта откинет от переживаний, и останешься с носом. А Артурчик — гад еще тот, сколько денег в него вбухано, мог бы своих психов одеть в пижамы от Версаче и отправить в круиз по Средиземному морю… Ну ничего, недолго ему осталось. Скоро все кончится…»
«Дерьмо, — думал второй мужчина. — Божий одуванчик-то и впрямь выглядит дерьмово, но психическое ее состояние — это большой вопрос… И большая головная боль: незаконное содержание в спецлечебнице — дело подсудное. Ну, не подсудное (доказать ничего невозможно), но практики могут лишить, как два пальца об асфальт… Надо будет поплакаться и раскрутить бизнесмена на хорошие «бабки» — не пожалел он мне новенькую «Ниву», не пожалеет и шестисотый «Мерседес». Надо только нажать на него посильнее…»
«Дерьмо, — думала первая женщина. — Только зайдешь за порог, а впечатление такое, будто провалилась в общественный нужник с головой. Как тут люди всю жизнь живут — не пойму. И Артурчик, кобелино потасканное, строит масляные глазки, нашел тоже время… Хорошо, Вовочка занят другим: то посмотрит на затылок любимой бабушки, то на молоток в прихожей — не надо быть экстрасенсом, чтобы понять ход мыслей. Хотя мысли, черт возьми, заманчивые…»
«Дерьмо, — думала вторая женщина. — Качество ужасное и настройка совершенно никакая, полосы по всему экрану. А впрочем, это неважно. Главное — мой Сашенька со мной. Смотрит на меня, улыбается, будто подбадривает… Хорошо, что он у меня есть. Нынешние-то мужики — не приведи Господь: коли человек трезвый и приличный — то в хозяйстве негодный, либо пиликает на скрипочке, либо очки роняет над бумажками; если полезный в доме (плотник или сантехник) — то непременно пьющий, а если непьющий, богатый и не роняет — то обязательно сволочь… Зря я, дура, сболтнула про клад, теперь меня в покое не оставят. Ох, грехи наши тяжкие… Ну ничего, скоро все кончится…»
— Ну, все, — бизнесмен поднялся с табурета и оживленно хлопнул себя по колену. — Пора ехать, бабуля, машина ждет во дворе. Да ты не бойся, условия в больнице хорошие: отдельная палата, прогулки в садике, трехразовое питание, макароны по-флотски… Любишь макарончики?
— Как скажешь, миленький, — ангельски кротко отозвалась женщина. — Раз ты думаешь, что мне там будет лучше…
— Конечно, лучше, о чем базар! Процедурки поделают, витаминчиков подколят — будешь бегать, как молодая.
— Как скажешь, — повторила старушка, комкая в сухих ручках узелок с нехитрыми пожитками (больничный халат, тапочки-шлепанцы, платочек на голову, миска и жестяная кружка — старая, доставшаяся еще от матушки-покойницы, едва ли не единственное наследство и память. Внук утверждал, что все это лишнее, в больнице выдадут казенное, но бабульке не очень-то верилось). — Ты, миленький, главное помни: мой дом никому не продавай. Непростой это дом…
— Помню, бабуль, помню.
Ее вынесли едва ли не на руках, с трудом скрывая нетерпение. Машина — мощный навороченный джип, похожий издали на железнодорожный вагон, — уже сдержанно порыкивал мотором за калиткой. Задняя дверца была распахнута, и роскошный пестрый петух по имени Фредди Крюгер, осторожно вытянув шею, с любопытством заглядывал внутрь салона…
Высокая полногрудая женщина, держа под мышкой таз с мокрым бельем, проводила глазами машину и спросила:
— Куда это бабу Клаву, да с таким комфортом?
— К Барвихину, — с каким-то странным напряжением отозвалась собеседница. — Упек-таки родной внучок.
— Неужто в дурдом? — охнула женщина. — Вот же ни стыда ни совести… Накатать бы на него письмо в прокуратуру! Хотя, что ему прокуратура — с такими-то деньжищами. Лучше бы в газету, чтобы, как говорится, общественность подключить. Раньше-то, при Брежневе, общественности боялись пуще КГБ… Оленька, ты в магазин не собираешься? Говорят, хлебовозка с утра приезжала…
Оленька — Ольга Григорьевна Засопецкая — покачала головой и ушла в дом. Она никогда не запирала дверь — ученики-дьяволята из сельской школы, где она преподавала русский и литературу (а также от случая к случаю математику, биологию, труд и военное дело — если требовалось кого-то подменить), давно отучили, беззастенчиво превратив дом в проходной двор. Она не обижалась и не сердилась.
На столе, на белой клеенке, со вчерашнего дня ожидала кипа непроверенных тетрадей. Она открыла одну, верхнюю, попробовала вникнуть в детские каракули и отложила. Слова соседки через улицу гвоздем засели в голове, как некое руководство к действию. Она поразмыслила, покусывая кончик шариковой ручки, вздохнула, собираясь с духом, достала листок бумаги и вывела: «Уважаемая редакция!»
Бросила взгляд на написанное и осталась довольна. Как-никак удачное начало — половина успеха…
1
— Быть грозе.
— Разве что к вечеру будет.
«А меня уже здесь не будет, — с мрачноватым удовольствием подумал Алеша, Алексей Павлович Сурков, 22 года, собственный корреспондент областной газеты «Доброе утро!» (телепрограмма, новости в усеченном виде, реклама «памперсов», противозачаточных средств и туров на Канары и в Лейк-Плейсид, выходит раз в неделю тиражом аж 20 тысяч экземпляров). — До обеда разберусь с делами, и — домой, писать статью… если удастся накопать достаточно материала».
Электричка, как ей и положено, воняла колбасой и ядреным самогоном. Рядом, через проход, расположилась компания подвыпивших деревенских ковбоев — все как один в засаленных кепках, брюках, заправленных в сапоги, и пиджаках на голое тело. Ехали, видно, с ярмарки — насмотревшись и накупив товару, откушав водочки в вокзальном буфете и «догнавшись» местным первачом — словом, оттянувшись по полной программе, вдали от жен и ребятишек. Алеша, исконно городской человек, поначалу отворачивался и зажимал нос, но вскоре ничего, притерпелся. И даже стал тайком поглядывать на девушку, что сидела на жесткой скамейке наискосок от него, в стороне от ковбойского общества, источавшего тот самый колбасно-самогонный дух.