Николай Бульботка – Операция «Академик» (страница 5)

Глава третья. Любовь

– А ты говоришь не танцевали, вон как умаялись! – глядя на снимающего трупы бандитов в подвале, с фотовспышкой фотографа, довольный Григорий Лукич, смачно хлопнув по плечу, поддел своего здоровенного оперативника.

– Да ничего я не говорил, товарищ майор, – опять своим тягучим голосом, но уже улыбаясь, протянул Корнеев.

Федин долго жал руку Андрею, хотел, конечно, его приобнять, но не решился.

– Спасибо тебе и Пашке, – смутившись, – комиссару Государственной Безопасности третьего ранга! – Федин, по искрящимся от счастья, у Альки и Кряжева, глазам, сразу все понял, и опять, в некотором замешательстве, – даже… и подумать не мог, что такая… «петрушка» случится… просто камень с души, – и по-отечески глянув на Андрея и Альку, добавил, – такая пара – на загляденье, никогда бы себе не простил!

И тут же по-суворовски.

– Егорыч! – появляется водитель Григория Лукича, чем-то похожий на своего начальника, тех же лет, с похожими усами, но в отличии от него немногословный, и с небольшой одышкой, с промасленной тряпкой в руках, однако обратился бойко, как положено, хотя, несколько озадаченно.

– Я здесь Григорий Лукич!

Федин, не отрывая взгляда, от Альки и Андрея, торжественно и широко улыбаясь.

– Доставь эту молодую пару домой в лучшем виде!

Наконец, поняв настрой своего начальника, его водитель, в том духе не опуская планку.

– Будет сделано, товарищ майор!

Егорыч, хорошо знал свое дело: аккуратно, как ценный груз, коротким путем доставил Кряжева и Альку до «бульварного», но остановившись, у Скатертного переулка, чуть ли не взмолился.

– Простите, товарищ капитан, но боюсь на обратную дорогу горючки не хватит.

– Спасибо, здесь уже недалеко, – звонким голосом успокоила его Алька, с заднего сиденья.

Кряжеву показалось, что она уже задремала у него на плече, но ему было приятно слушать ее чистый голос, он напомнил ему грудной голос его матери, когда она в детстве, укладывала его спать на теплой русской печи.

Укрыв лоскутным одеялом, и прижав его к себе, на толстой медвежьей шкуре, мама рассказывала ему одну и ту же сказку про Котика-братика, Петушка и Лису. «Несёт меня лиса в тёмные леса, за крутые горы!» Слушая ее певучий голос, он надеялся, что в конце сказки Котик-братик все же догонит Лису и спасет Петушка, но, к сожалению, конец сказки всегда был печальным.

Всякий раз, проваливаясь в сон, он представлял себя вместо Котика-братика, который из всех сил пытается догнать хитрую Лису, смерти-косу, и отнять у нее, но не Петушка-гребешка, а свою забавную младшую сестричку, которая кликала его «Лейка», не умея еще выговорить имя Андрейка. Она умерла от тифа в четыре года.

Уже повеселев, водитель добавил.

– Там я бандитский бензин солью из автобуса, у них бак почти под завязку.

Минут пятнадцать, погруженные, каждый в себя, но счастливые, Кряжев и Алька, держась за руки, не говоря ни слова, шли по еще оживленным улицам Москвы, пока не свернули на тихую улочку к подъеду, который, как бы врос в землю, от многолетних наслоений грунта и асфальта, и был аккуратно обнесен полукольцом невысокой "плотины", из того же асфальта, чтобы в не в него с улицы не затекала дождевая вода.

Кряжев, неожиданно, понял, что они уже пришли.

– Вы сказали, что совсем недалеко, – он конечно же, пытался сказать эту фразу нейтрально, но получилось не очень.

Алька, все понимая, улыбаясь, делает полукруг вокруг себя.

– Когда я волнуюсь – то могу немного и приврать. Вот мой подъезд.

Здесь Алька слегка лукавила – волнение, конечно, было, но несколько другое – то о котором она уже давно грезила в своих снах, а просыпаясь хотелось реветь, как маленькой девочке. Близких подруг у нее не было. Не было и мамы, с которой они бы могли бы вечерами и помечтать, и посекретничать. А с ним ей было ясно и легко; с ним она интуитивно почувствовала свою женскую природу, ее предназначение, и такой таинственный, манящий и притягательный смысл.

Кряжев протягивает Альке руку, и с трудом выдавливает из себя.

– До свидания.

– Нет-нет я тебя никуда не пущу! – Алька, улыбаясь, делает шаг навстречу, и вдруг, решительно, хватает его за обе руки, – нет!

Кряжев, тоже пытаясь улыбнуться.

– Со мной ничего не случиться.

– Все – на сегодня достаточно приключений! Зайдем, выпьем чаю, я познакомлю тебя с моим папой. Поспишь у нас в гостиной, а утром я тебя отпущу.

Алька и Кряжев входят в подъезд, с узорным полом, мраморными, в паутинках трещинок ступенями, и поднимаются на второй этаж.

Алька звонит в высокую двустворчатую дверь с латунной табличкой «Профессор Горский Д.С.»

Дверь открывает сам Горский, отец Альки: шестидесяти четырех лет, невысокий, с чувством юмора, суховатый мужчина, с небольшими усами и "чеховской бородкой", на нем поверх светлой рубашки в полоску и брюк, одет кухонный халат. Увидев в проеме двери Альку, Горский, легко и иронично ей бросает.

– Наверное, целый спектакль отыграла! У меня там подгорит! – скорым шагом уходит на кухню и оттуда кричит, – Это наверно была любовная драма!

Алька, скидывая туфли в прихожей, с горькой усмешкой.

– Папа, это был вестерн! – но, Горский ее не слышит.

Кряжев, неожиданно, до звона в ушах, понимает, что попал в новый для себя мир: на стенах в квартире: книги, дипломы, фото Горского с его коллегами-учеными на конференциях и в лабораториях.

Кряжев, с удивлением, к Альке.

– Ваш отец ученый?

– Да, – громко, – мой папа все пытается расщепить какие-то молекулы!

Горский появляется из кухни с полотенцем, с наигранной строгостью.

– Не молекулы, а атомы, сколько раз тебе говорить!

Горский, с удивлением глядя на обоих.

– И потом – в Москве наверно снег пошел?!

Алька, вешая на плечики пиджак Кряжева.

– С чего бы это?

– Чтобы ты… в коем веке, появилась в доме… с молодым человеком! Да еще… в таком настроении?!

Алька, с нарочитой строгостью.

– Папа!

Горский, вытирая руки полотенцем, выдавая ее.

– У тебя все написано на лице.

– А у тебя все написано в расчетах, а эти молекулы почему-то не расщепляются!

– А-то-мы! – машет рукой, – все бесполезно! – откладывает полотенце.

Алька, как маленькая, бросается и крепко прижимается к отцу.

– Просто… одному человеку нужно переночевать… до утра – целует отца в щеку, – Папочка, он спас меня… – смотрит на Кряжева, – от… уличных хулиганов.

Кряжев, неловко переминаясь, с ноги ногу.

– Это еще вопрос – кто кого спас.

Горский, крепко обнимая дочь.

– Моя Алька себя в обиду никому не даст – это я знаю точно!

Никогда, до этого дня, практически, не терявший чувство самоконтроля, Кряжев, как во сне или на сеансе интересного кино, даже не заметил, как оказался с Алькой и Горским за одним столом в гостиной

И вот, перед ним уже разрезанный пирог и чай в стаканах с подстаканниками.

Услышав голос Альки, к Кряжеву наконец-то приходит чувство реальности происходящего.

– Готовить – это любимое увлечение моего папы, – Алька нарезает кусок пирога и подает его Кряжеву, – ну, когда он не на работе в своем институте.