Николай Брешко-Брешковский – В когтях германских шпионов (страница 46)

И несмотря на все виртуозное мастерство Гудсона, можно было отгадать ухом чуть уловимое царапанье тоненькой трубочки, ходившей взад и вперёд в скважине. Вот, когда чудилось графине, что скребется мышь. Это не была игра воображения — это была действительность. Гудсон, оставив пульверизатор, выждал по часам ровно десять минут и уже смелей заработал щипчиками, снабженными какими-то нежными, как ножки насекомого, щупальцами. Эти щупальца, как живые, управлялись с «бородкою» ключа. В конце концов дверь открылась, и Гудсон смело вошёл в номер графини Чечени.

Электричество горело. У Ирмы так и не хватило воли погасить лампочку. А сама она лежит, разметавшись, бледная-бледная, охваченная глубоким сном. А может быть, это не сон, а вернее, какое-то непробудное забытье, название которому еще не придумано. Может быть, это временная смерть, смерть, когда тело едва-едва теплое и так слабо дышит…

Сняв свои тёмные очки, Гудсон с минуту глядел на нее. Линия тонких губ американского корреспондента искривилась улыбкой. И когда он сдернул вниз одеяло и глянула красивая, маленькая грудь, сквозь тонкий прозрачный батист, такая доступная — улыбка Гудсона превратилась в судорогу.

Но время бежит, и нельзя терять ни минуты. Он унёс к себе бесчувственную Ирму. И что-то странное и жуткое было в застывшей форме точёных и белых, свешивающихся ног молодой женщины. И сухо стуча, падали дорогою на пол черепаховые шпильки из густых волос, которые графиня, охваченная предательски подкравшимся забытьём, не успела распустить по-всегдашнему. Гудсон положил графиню на диван, прикрыл её пледом, а сам занялся узким и длинным, без малого в человеческий рост, чемоданом-сундуком из дерева, обитого какой-то плотной желтой массою, вроде линолеума, и опоясанного поперёк бамбуковыми обручами.

И оба дна, верхнее и нижнее, и стенки — были мягкие. Словом, такие удобства — не только вещи, хоть людей перевозить. Да, видимо, этот чемодан главным образом и приспособлен был для живой клади. Закутав графиню пледом, Гудсон положил ее в чемодан, как в гроб, лицом кверху. И добыв еще один подушечкообразный бинт, закрыл им все лицо Ирмы, пристегнув к её ушам резиновые петли. И когда все это было сделано, Гудсон направился в комнату графини, вернувшись оттуда со скомканными в небрежную охапку туфлями, юбкою и лифом. Все это вместе с меховым манто брошено было в другой чемодан, поменьше. Опять заработали стальные щупальца вокруг ключа и никто бы не сказал, что дверь из номера Гудсона к графине была открыта несколько минут назад…

К часу ночи «корреспондент» успел весь мобилизоваться. Все уложено, приведено в порядок, закрыто. Бросив последний инспекторский взгляд, уже теперь из-под тёмных очков, и убедившись, что все обстоит благополучно, Гудсон позвонил дежурного лакея:

— Счёт! Я уезжаю на позиции… Скажите внизу портье, пусть оба шофёра мои будут готовы. Пришлите сюда коридорных. Пусть снесут вещи!..

Спустя минуть двадцать, оба автомобиля, пронизывая ночную мглу яркими снопами фонарей своих, мчались друг за другом.

Вот уже остался позади железный мост через Вислу, промелькнули, сгинув, тусклые огоньки предместья, и ровным полотнищем убегало шоссе куда-то в глубь холодной осенней ночи…

Ирма проснулась. Это не было пробуждение. Какая-то вялость, какое-то смутное — ничего не разберешь — колебание между тягучей дремой и брезжащей явью.

Первое впечатление — слуховое. Какой-то длительный бурлящий шум… Всплески воды… И не могла понять сразу, откуда это, почему и где?.. Ах, это водяная мельница! И совсем близко. Но по соседству с «Бристолем» нет водяной мельницы!

По соседству с «Бристолем»?

Да разве она у себя?

Наглухо закрыты деревянные ставни, но свет пробивается в щель, и кое-что можно смутно увидеть. Ни мягкой мебели, ни электричества, ни зеркального шкафа, ни кожаных несессеров, ничего! Лежит Ирма на простой деревянной кровати. Под головою твердая подушка. Бахромчатый плед какой-то… Все это по меньшей мере дико…

Сознание никак не могло отрешиться от мысли, что это сон. Разумеется, сон. Какой-то неуловимый переход, и опять она будет под атласным стёганым одеялом, и верхняя часть широкой металлической кровати должна отразиться в прямоугольнике зеркального шкафа.

Но нет никаких превращений. Похолодевшая, стынущая Ирма закусила губы, закусила и чуть не вскрикнула — так больно! Это не сон. Это действительность и к тому же не сулящая ничего хорошего…

Как она очутилась здесь? Какая темная полоса чего-то непонятного, непроницаемого легла между тем, когда скреблась мышь, и этим пробуждавшем под бахромчатым пледом, на деревянной кровати. И она села, озираясь, и было желание куда-то без оглядки бежать.

Чья-то невидимая рука распахнула со двора один ставень, другой, и тусклое осеннее утро, вливаясь в забранное железной решеткою окно, озарило комнату.

Эта железная решетка ударила графиню по без того взвинченным нервам. Тюрьма! Она в тюрьме. Где же Вовка?..

Стук в дверь. Ирма инстинктивным движением закрылась пледом по самый подбородок.

В комнату вошёл Флуг, одетый спортсменом, с хлыстом и в гетрах. У пояса в жёлтом кобуре висел револьвер. Флуг, закрыв за собою дверь, галантно расшаркался, и эта галантность тысячами лезвий кромсала на куски бедную Ирму.

— Как изволили почивать, графиня? Конечно, это не «Семирамис-отель», в смысле комфорта и даже не «Бристоль», но ничего не поделаешь… — Он развёл руками. — Война есть война!..

Она смотрела на него застеклившимся взглядом. Она видела в нём, в этом человеке сатану… Флуг внушал ей какой-то суеверный трепет. Если б она могла трепетать?.. Ужас её был сковывающий, холодный ужас.

Расставив ноги, раскачиваясь на них и ударяя себя хлыстом по гетрам, Флуг продолжал:

— Очутившись в подобных обстоятельствах, женщины ведут себя одинаковым образом и все вопросы их одинаковы. Начав с проклятий по адресу своего «мучителя», они спрашивают, за какую такую вину их похитили? Где они в данный момент находятся и как они очутились здесь? Я опускаю целый поток брани, который польется на мою голову, когда первое острое чувство боязни пройдет у вас. Брань из уст женщины, да еще красивой, ничуть не оскорбительна. Вопрос «за что?» — праздный. Вы сами, графиня, великолепно знаете «за что?» Вопрос, как именно здесь вы очутились, я оставлю без ответа. Зачем открывать свои карты? Это уже, как говорится, секрет изобретателя. Я маг и волшебник! Довольно с вас? Я сделал такое легонькое движение этим хлыстом, и вы очутились, по крайней мере, в восьмидесяти километрах от Варшавы. Где? Не все ли равно? Во всяком случае, у моих друзей, а не у ваших. Ваши находятся далеко и не помогут вам…

Ирма, сдерживая бешенство, презрительно отвернулась.

— Ага, вы хотите выдержать роль оскобленного негодования! Сколько угодно! Движений вашей души я не намерен стеснять. Я — великодушен. Другой всякий на моём месте избил бы вас этим хлыстом… Итак, графиня, надеюсь, теперь вы убедились окончательно, с кем имеете дело? Флуг не из тех, кого вышвыривают, как негодную тряпку. Со мною шутки плохи! Помните, я называл себя великим инквизитором… Это не было простой похвальбой — перед вами действительно инквизитор. Ваш покорный слуга ломал и уничтожал более сильных, чем вы. И как глупо, как легкомысленно все это вышло… Из-за пустого мальчишки с бородой ассирийца вы испортили всю свою блестящую карьеру. А когда я, Флуг, звал вас с собою, открывая волшебные перспективы, обещая осуществление их не как влюбленный пылкий фантазёр, а как трезвый человек дела, вы мне сказали «нет». Это коротенькое слово обойдется вам дорогой ценою! Если б вы остались верным и полезным агентом, я пощадил бы вас, до поры до времени пощадил бы. Но изменнице — пощады не будет. Завтра, или сегодня вечером вы отвезены будете в Калиш и там известный, даже ставший знаменитостью сам майор Прейскер будет судить вас. Этот милейший майор не любит сентиментальничать! Он уже успел создать себе имя вполне определенное. Мы, немцы, гордимся таким честным офицером. Эти же русские называют его дикарём, варваром, зверем и тому подобными, совсем нелестными кличками… И вот вы будете во власти «зверя» Прейскера. Как он распорядится вами, я не могу предугадать точно. Изобретательность почтенного майора неистощима!.. Он — отец своим солдатам и как отец делит с ними то, что плывёт к нему в руки… И если попадется красотка вроде Ирмы Чечени… Вы понимаете?.. Отчего же не побаловать десяток-другой славных солдат нашего императора?.. Я кончил, графиня. Такова будет моя месть. А теперь — довольно страшных слов, и не угодно ли вам чем-нибудь подкрепиться? Я велю принести вам кофе, ветчины, хлеба с маслом. Просто, по-деревенски — не взыщите… Повторяю, это не «Бристоль»… Отсюда из окна вы можете любоваться прелестным пейзажем. Надеюсь, решетка ничуть не мешает… Видите, мельница на полном ходу, добрая, немецкая, вся из кирпича, мельница… Как видите, я здесь у себя дома. И это вам лишнее доказательство, что бороться со мной никому не под силу. Пейзаж, не правда ли, красив? Река, цепь холмов, лес.

Чего же еще?.. А решетка — вздор!.. Жан-Жак Руссо, сидя в тюрьме, писал, и как дивно работала его фантазия. А Сервантес?.. За решеткой он создал своего Дон Кихота… Но не буду мешать вам. Сейчас явится девушка, поможет вам по части вашего туалета… Вы ведь не привыкли без горничной… Избалованная красавица…