Николай Бойков – Залив белого призрака (страница 29)

Образец № 27 — Женщина*. Основные признаки — красота* благородство* верность*. Примечание: смысл отмеченных звездочкой терминов почти утрачен, относится к периоду спаривания видов. Примитивная функция — самка…»

Рядом с ней я увидел себя. Клон? Мой клон был не плох собою, но рядом с ней смотрелся чужим и инертным, не проявлял внимания, смотрел по сторонам, будто ждал кого-то. Клоны всегда «примороженные» — видимость есть, а эмоций и мысли — ноль. Чувство ревности мешало мне воспринимать увиденное объективно. Я всегда не доверял клонам. Клоны, роботы, аналитики — я даже не знал, кем я выгляжу в их глазах: робот-космонавт, звёздный вирус или подопытный кролик.

Я слышал разговор моего психиатра со скрипучим голосом и лампочкой на голове со своим коллегой. Они находились на другом конце света, отслеживая чистоту эксперимента и переживая за меня. Психиатр способен переживать? Или психи все одинаковы — те кто лечат, и те, кто придуриваются? Первый спросил:

— Он не убежит от нас?

— Куда и зачем? Смысл?

— Панк-сексуальные рефлексы по Фрейду ему не помогут?

— Их нет у него. Он мозг нам отдал? Какие рефлексы? Мозг отдал — пестик увял…

— Какой пестик?

— Ты что — читал Фрейда и не знаешь про пестик? Ох, уж, эти мне флэш-образованные! Одни недоросли…

— Я — дорос, 42 сантиметра, вполне нормально для уровня психо-тестера.

— Тестера или тестостерона? Прости, друг, не хотел обидеть. Продолжай эксперимент.

Сам я тоже продолжаю наблюдение. Она ходит по периметру, будто чувствует его ограниченность — ни на шаг дальше. Я включил зонд пространства и понял: у неё на шее висит кулон, видимо, импульсомер, такие животным в загонах Европы вешали, чтобы они за периметр электронной ограды не выходили. «Козочка» — всплыло в памяти новое слово. Какая память? Аналитик сказал точно: «мозг отдал — пестик увял». Стоп! Пестик — это не память. Не знаю, что это, но «пестик» означает другое. Звезды космоса! Импульсы дальних галактик! Песок под ногами и песок в перевернутых колбах времени! Помогите!

Женщина оглянулась в мою сторону, будто увидела мой взгляд. Она не может увидеть меня! Между нами громадная бездна пространства. Женщина смотрит на меня, не на клон двойника под вывеской «муж — самец самки», а на меня. Она спрашивает тихо, почти робко:

— Ты возвращаешься? Я тебе приготовила борщ, как ты любишь…

— Проклятье! Опять незнакомое слово — что оно значит? «Жена, пестик, борщ… козочка…». — Эти слова имеют отношение ко мне? К нам?

Она поднимает голову и смотрит на облака, словно прислушивается. Вдруг, улыбается, будто притворилась больной и слабой, медленно покачивается, будто слушает музыку.

— Где я это видел? Откуда я знаю эти слова? Как они сохранились во мне? Помогите мне вспомнить! Фрейд? Юнг? Поэты и песенники? Колюнчик? Коляша! Я хочу тебя слышать, пропой! Как ты пел, уходя на подводную лодку? Как шагала парадно последняя рота, на безлюдном плацу. Слеза потянулась, как шрам по лицу. Снег и вальс — это тоже цветы? Снег и вьюга, и чьи-то следы? Ночь, рассвет, поцелуй, закружись… Нет? Колюнчик, пропой, удружи:

Белым вьюгам не верь в феврале. Помолись обо мне на заре. Ветер с моря — капели примета. Я теперь не усну до рассвета. Танцуй, моё счастье, кружись! Пусть вальсом торопится жизнь, Как снежная даль невесома, Ведь ты улыбаешься снова. И белое платье, и солнце из капель… Ты здесь, и не нужно ни слова. Белым снегом заносит следы, Ты на прошлую жизнь не гляди, Что потеряно — не потеряешь. Ты губами меня обжигаешь… Танцуй, моё счастье, кружись! Пусть вальсом торопится жизнь, Как снежная даль, невесома, Ведь ты улыбаешься снова. И белое платье, и солнце из капель… Ты здесь, и не нужно ни слова… Белым морем волнуется снег, Ты приходишь легко как во сне, Как весна, горяча и прекрасна, Вся из музыки страстного вальса. Танцуй, моё счастье, кружись! Пусть вальсом торопится жизнь, Как снежная даль невесома, Ведь ты улыбаешься снова. И белое платье, И солнце из капель… Я здесь, и не нужно ни слова…

— Из какой это жизни, ответьте?!

— Посмотрите, коллега, он тоже поёт, у него текут слезы? Фантастика! Уже тысячи лет во Вселенной никто не поёт — глупая трата эмоций и потеря энергии! Нагрузка на компьютерный интеллект и на искусственное сердце…

— Сердце? Смотрите! Смотрите, что показывает архив — мозг ему заменили на флэш-модуль, а сердце осталось родное…

— Земное? Не может быть! И оно выдержало? Перелёты, перегрузки, операции, стрессы — всё выдержало? Двадцать солнечных лет! Без замены? Одно? Верните его! Немедленно! Вернуть его сердце! Оно нам заменит генератор забытых эмоций. Оно поможет нам выжить!

— Ноу Фрейда…

— К черту Фрейда и Юнга! Нам нужно сердце! Все рефлексы и чувства сердечны! В этом тайна их жизни…

Я вспомнил цыганку и её слова: «Подожди ты ночь полнолунную, подхвати жену в сад под вишнями. Пока сад цветёт звёздным пологом, все хотят счастья долгого. Сколько лун цветёт, меж цветов и звезд, облетает сад с веток тонких. Не поймать рукой ветер звонкий. Кто-то с ней тебя разлучит в ночи, засорит глаза, память выкинет. Ветер в Космос мчит — одноликий он. Сохранишь свой сад — будет музыка. Вспомнишь слово одно — и спасет оно. Белый цвет летит — лепестком по губам. Поцелуй течет соком вишенным. Не звезду лови, не беги от любви, муж теряет легко, а жена сохранит…»

Она ходит по периметру зала для живых экспонатов.

Волнуются руки — к груди, от груди, и в стороны. Шепчет слова:

— Давно не приходит весна наша. Ты снишься мне, снишься мне, снишься… Я знаю, что ты придешь. Ты вчера приходил. Ты сегодня со мной. Я завтра тебе принесу две картофелины. Испечем их в костре. Ты помнишь! Сколько длится любовь? Двадцать солнечных лет я болею одна ожиданием. Кто мне скажет — зачем? Наш Колюнчик погиб, среди чаек и рыб. Улыбался. Ему памятник поставили бронзовый. Одни — поставили, другие — краской облили, третьи — на металлолом продали. Зачем жить? Славик умер после третьей из атомных войн, его клонировали из руки и пепла, он ожил на операционном столе, но все убежали смотреть на ютубе рекламный мультик, а его забыли, и он снова стал горсткой пепла. Ветер унес. Тебя нет со мной уже тысячи лет. Каждый день, я готовлю тебе обед, вытираю пыль в твоей комнате, перекладываю носовые платки и прижимаю к груди голубую рубашку, ту самую, которую я расстегнула сама, и сняла с тебя в нашем саду… Целовала грудь… Ты помнишь? Ничего у нас не было лучше той ночи. А в этой огромной империи космоса — пусто и скучно. Они вымирают. У них нет эмоций. Они не целуются в губы. У них клешни и щупальца, вместо губ. Они считают меня больной, неизлечимо больной. Но я знаю средство. Я чувствую, верю, могу излечить себя — приходи! Один поцелуй может всё изменить в этом мире. Душа понимает любовь, как утро, как дождик в саду, как шаги твои слышу я каждую ночь — приходи!

Я вижу её сквозь зеркальные стены. Она смотрит на свое отражение. Медленно снимает с шеи кулон, и пространство музея распахивается перед ней, выпуская на воздух, под солнце, под ветви вишневого дерева, одинокого и последнего, может быть, на засыпанной пеплом Земле.

Она не видит меня. Она прошла мимо. Рядом. А меня не увидела. Или я изменился? Кого она ждет? «Прижимаю к груди голубую рубашку, ту самую…» Что такое «ту самую…»?

— Ты пришёл? Ты вернулся ко мне?

— Она говорит обо мне? Почему я не понимаю слов? Она, в самом деле, со мной? Каким образом? Как? «Уведи ее в сад… Там цветут вишни… И звёзды роняют с ветвей лепестки и росу…».

Она протянула мне руку, я пошёл за ней, не оглядываясь. Я слышал, как рушились стены за моей спиной. Вздыхали вулканы и рядом, совсем рядом, слева, шёл лев, мотая на ходу красно-рыжей гривой. Он скалил зубы, пытаясь улыбаться или просто зевал? Запела в листве птица, и вдруг взлетела, громко о чём-то крича, испуганно. Будто ей некуда было сесть — Змей бесстыдно обвивал ствол и протягивал нам нежный плод яблока.

— Откуда на вишне могло появиться яблоко? — спросила ты шёпотом и улыбнулась.

— Это райское яблоко и растёт, где хочет, — ответил я весело, как мог бы ответить Колюнчик. Прости меня, друг.