Николай Борисов – Укразия (страница 12)
Дежурный генерал остановился рядом.
— Нет, уж вы, Николай Иванович, как они войдут, ступайте. Субординация прежде всего. И для декорума неплохо.
Вошли сэр Роберт Барлетт и журналист Дройд. Дежурный генерал поклонился и плавно вышел из кабинета, косясь на англичан. Генерал Биллинг с серьезным видом оторвался от карты и радостно поспешил навстречу. Весь обратясь в улыбку, генерал потерял свой генеральский вид и, как какой-нибудь прапорщик, поздоровавшись с ними и припрыгивая петушком, семенил позади англичан. Придвинул стулья.
Чопорный сэр Барлетт невозмутимо поглядывал на генерала и Дройда. Сэр Барлетт сел, положив портфель на стол, а цилиндр поставил на левое колено. Дройд, уже успевший сочинить потрясающую корреспонденцию задолго до приезда в Одессу, теперь морщился. Его статья расходилась с действительностью.
— Вот мой мандат, генерал.
— Зачем же? Право, не стоит беспокоиться, — мельком взглянув в мандат и возвращая его, говорил генерал.
— Честь имею представиться, корреспондент газеты «Таймс».
— О, Англия, наша дружественная держава, должна знать о доблести добровольческой армии.
— Надеюсь, генерал, эта поддержка как раз кстати? Генерал взглянул в портфель, наполненный пачками английских фунтов.
— Прикажете расписочку? Я сейчас.
Поведение генерала страшно поражало Барлетта. Он привык видеть почтенных офицеров своей доброй старой армии, имеющих большой такт и чувство собственного достоинства. Его коробил этот генерал Биллинг.
Встали.
И снова генерал семенил за ними петушком, вприпрыжку, забегая вперед, чтобы открыть дверь Еще раз поклон.
И за дверью Барлетт сказал Дройду:
— Укр-азия…
Генерал Биллинг, захлопнув за представителями Англии дверь, бросился к столу. Высыпал из портфеля аккуратные пачки денег, стал складывать в ящик стола. На мгновение остановился и, улыбнувшись мысленно своей Люлю, положил две пачки в карман.
— На личные расходы.
Потом не удержался и взял еще.
Весь сияя, и погонами, и лицом, генерал молодцевато позвонил и приказал вошедшему адъютанту:
— Экстренно созвать штаб.
Не только штаб и командующий учли приезд Барлетта. Весть о приезде англичан вызвала в железнодорожных мастерских грандиозный митинг возбужденных рабочих. Говорил, пламенно чеканя слова, четкий энергичный Макаров, организатор повстанческих дружин. Его голос эхом отдавался от железных балок, скользил между машинами, и иногда казалось, что вся мастерская повторяет его слова.
— Товарищи, прибыли представители Англии помогать белым душить рабочий класс. Ждать больше нельзя. Помните наш метод: подготовка, организация и восстание!
Море рук, море волнующихся лиц.
— Восстание!!
По улицам шмыгали офицерские отряды. Мчались в автомобилях генералы с женщинами. На углах маячили вечно что-нибудь читающие шпики или зухтера, высматривающие большевиков.
Иногда в штабе гудел автомобиль и изредка виднелись отряды конвойных, ведущие арестованных.
В автомобиле мчался Джон Фильбанк, увозя Барлетта и Дройда.
Джона Фильбанка мучила одна мысль: как связаться с подпольной организацией.
Мчался. Ветер целовал лицо, а в глазах Джона все еще катился грузовоз с трупами, покрытыми рогожей.
— Это сыпняк, — сказал один из офицеров своей даме.
«Сыпняк, — думал Джон, — а почему же запеклась кровь на некоторых лицах и почему с автомобиля кровь капает длинной струей?»
По штабу шел приказ:
— К нам прибыл эмиссар Великобритании. Помните: почтение, почтение и почтение…
Глава XIX
Сэр Роберт Барлетт делает «смотр» добровольческой армии
С 11 часов начался рабочий день в кафе-шантане «Максим».
В ночь улицы глядела огненными буквами вывеска, и к этому огоньку отовсюду стремились одиночные женщины, счастливые пары, мчались автомобили, экипажи. В подъезд то и дело входили десятки лиц.
Сверкали погоны и ордена всех государств и слышался жаргон, привезенный сюда из всех уголков мира.
Пьяные восклицания, поцелуи на ходу, смех кокоток, пришедших сюда, в шантан, продавать свой товар — свое тело.
Женский товар не высоко ценился, здесь ценилось только одно — деньги. И даже не золото, а приятно шуршащие американские доллары и английские фунты. За них можно было купить все.
Дройд сразу же так и впился глазами в ротмистра Энгера. Его поразила гордая посадка головы и сильный торс.
«О, этот не похож на всех. Этот импонирует силой».
Ротмистр повернулся небрежно спиной к Дройду и прошел за Ивановым в шантан.
На круглом помосте, покрытом цветным паркетом, тщательно отшлифованном, отражавшем в себе каждую мелочь, изгибались в неизменном танго черный фрак и изящная женщина.
Кругом помоста столики, а в глубине уютные ложи, полузадернутые портьерами.
В одной из лож кутила компания князя Ахвледиани.
Энгер и Иванов, искусно лавируя между столиками, кланяясь знакомым, на лету целуя протянутые руки, пробрались в ложу, где были встречены бурной овацией.
Лакей, поставив шампанское и получив заказ, неслышно скользнул в буфет.
Аплодисментами была встречена певица Загорская. Она с успехом исполняла песни улицы. Подгримированная, одетая в черное платье кокотки, она улыбнулась всем, ушла в себя и бросила в зал страстные слова, полные тоски и щемящего ужаса одинокого человека, гибнущего на улице после вот таких кутежей, после этих сотен сладострастных рук, хватающих тело.
Столики забылись. Все эти прожигающие жизнь, все эти ненавидящие простых людей, все эти выбрасывавшие на улицу не одну девушку, почему-то, во имя каких-то причин, любили эти песни, бившие и оскорблявшие их, как представителей другого класса.
— Кто вот там сыдыт? Я дам им в морду!
— Это англичане, — ответил Энгер.
— Как? Представители Англии? Налэй бокал, пожалуйста.
— Зачем?
— Пойду, приглашу их к нам.
И князь нетвердой походкой спустился в зал.
Рвался голос Загорской в тоске. Руки срывали платье с тела, открывая белые плечи и гибкие руки для жадных взоров, отуманенных вином, для липких взглядов, раздевавших ее мысленно.
Князь, пошатываясь, подошел к столику Барлетта и, остановившись, поднял свой бокал. Барлетт невольно залюбовался яркой фигурой князя. Силой, молодостью, гибкостью, звериной чуткостью и страстью дышала каждая линия фигуры князя. Барлетт наполнил свой бокал. Он даже не подозревал того, что минуту назад мог быть избит этим князем за то, что его холеное лицо ему не понравилось.