Николай Борисов – Дмитрий Донской (страница 16)

Вся эта бесконечная смена правителей напоминает борьбу Рюриковичей (Ольговичей и Мономашичей) за киевский «золотой стол» после распада единой Киевской Руси. И это сходство далеко не случайно. Как и восточнославянское общество XII века, монгольское общество времен «великой замятни» было весьма архаичным. (Пользуясь терминологией советской историографии, его можно назвать раннефеодальным.) Основная масса населения – простые кочевники – жила по нормам обычного права. Государственный аппарат находился в зачаточном состоянии и не мог служить амортизатором династических конфликтов. За каждым из потомков Джучи стояла та или иная группа родо-племенной знати. Деньги имели значение только в городах. Степняки оценивали благосостояние человека количеством баранов в его стаде и лошадей в его табуне. Из «духовных ценностей» выше всего ценили смелость и удачу. Первобытные инстинкты раздувала охота с ловчими птицами – соколами и кречетами. Иногда для добычи и потехи всего соседства устраивали большую облавную охоту, стягивая все живое в кольцо загонщиков…

Московские бояре внимательно следили за головокружительной сменой правителей в Орде. Новости обычно приносили торговавшие на Нижней Волге московские купцы или клирики Сарайской епархии. Митрополит Алексей везде имел своих доброхотов и получал самую свежую и достоверную информацию.

Дмитрий Суздальский весной 1360 года был утвержден на великом княжении Владимирском ярлыком хана Навруса. Его права подтвердил и сменивший Навруса хан Хызр. Мимолетное правление трех следующих ханов (Тимур-Ходжа, Орду-Мелик и Кильдибек) стало временем тревог и небывалых унижений для русских князей.

«Вообще же, как известно, русские князья ездили в Орду после каждого нового переворота. Так было и со вступлением на престол Бердибека, и с воцарением Кульпы (и со смертью великого князя Ивана Ивановича); только по прибытии в Орду князья Кульпы уже не застали: на престоле сидел Наврус; в 1360 г. Навруса сменил Хидырь, и в 1361 г. князья поехали в Орду снова» (248, 312).

В этой поездке (лето – осень 1361) князья оказались в самой гуще свирепой ордынской усобицы. Их жизнь и честь теперь не были защищены ни блеском ханской пайзы, ни законами восточного гостеприимства.

Отсутствие общепризнанной и сильной центральной власти, с одной стороны, создавало для русских князей большие проблемы, но с другой – приучало их безнаказанно вступать в бой с ордынцами.

«С наступлением периода “великой замятни” (1359 г.) золотоордынским правителям фактически стало не до Руси, так как в государстве шла непрерывная борьба за власть. В 60-е годы лишь отдельные феодалы, пытавшиеся обособиться и от Мамая, и от сарайских ханов, совершали грабительские набеги с собственными небольшими дружинами. При этом русские князья успевали немедленно принять против них ответные меры» (149, 208). Заметим, что сражения с этими «отдельными феодалами» были весьма полезны для русских, так как учили их преодолевать наследственный страх перед степняками и побеждать их в полевом сражении.

Чуждые степной пертурбации, русские князья в 1361 году оказались ее пленниками и жертвами. Андрей Суздальский на пути из Сарая на Русь встретил ордынского князя Аратехозю и был окружен со всех сторон. С боем пробившись через татарские полки, Андрей вернулся на Русь «здрав». Константин Ростовский, задержавшийся по своим делам в Орде, был до такой степени ограблен, что на нем и его людях не осталось даже «исподних порт»; они «нази токмо живы приидоша пеши на Русь». Дмитрий Суздальский пересидел «замятню» в Сарае и «цел сохранен бысть». Не в добрый час собравшийся с данью в Орду князь Василий Михайлович Тверской вернулся на Русь из поволжского города Бездежа, так и не доехав до Сарая (248, 311).

Никто не мог сказать, когда настанет конец череде дворцовых переворотов и порожденного ею паралича центрального управления. Выразив преданность одному хану и уплатив ему «выход», русский князь тотчас становился врагом его соперника. Но и отказ признать права на трон того или иного соискателя мог обернуться бедой, если этот соискатель все же получал верховную власть.

Первым чувством, которое испытывали русские князья, узнав об очередном перевороте в Сарае, было злорадство. Орда явным образом распадалась на части и слабела. Ордынцы убивали друг друга в кровопролитных междоусобных войнах. Все это очень напоминало бедствия, которые испытала Русь перед нашествием Батыя. Теперь пришло время и завоевателям отведать горьких плодов усобицы.

Но время эмоций сменялось временем размышлений. И тут все было далеко не так однозначно. Верховная власть Орды над русскими землями была, конечно, тяжким испытанием, «вавилонским пленом», от которого все мечтали избавиться. Но нет худа без добра. Более полувека, прошедшие с окончания степной войны между Тохтой и Ногаем (1300) и ее «зеркального отражения» – усобицы сыновей Александра Невского, русские княжества жили спокойно. За исключением похода на Тверь зимой 1327/28 года, татары не предпринимали больших карательных экспедиций на Северо-Восточную Русь. Под благодатным покровом «великой тишины», сотканным Иваном Калитой и его сыновьями, страна жила мирной жизнью. В отношениях между князьями и Ордой действовали простые и ясные правила игры. Каждый Рюрикович занимал ту ступень власти и то место в русском пространстве, которые ему отвел хан.

Однако с кончиной «доброго царя» Джанибека (1357) для русских князей настали иные времена, потребовавшие отказа от прежних правил политического поведения. Великая Орда умирала, и возле ее смертного одра уже спорили и бряцали оружием многочисленные наследники. На смену эпохе мира пришла эпоха войны. И если раньше на рынке успеха пользовались спросом осторожность и хитрость, то теперь тугой лук и острый меч резко поднялись в цене.

Новая система отношений между Русью и слабеющей Ордой сложилась не сразу. Поначалу князья полагали (или предпочитали делать вид), что ничего особенного не происходит, а степные войны – всего лишь неполадки в жизнеспособной системе. Они, как и прежде, спешили в Орду с дарами к новому «генералиссимусу степей» (выражение Н. А. Заболоцкого) и прошением о выдаче заветного ярлыка.

В прежнее время деньги в Сарае решали многое. Теперь они решали все. Дмитрий Суздальский сильно потратился в поисках великого княжения Владимирского и к этому времени был почти банкротом. В связи с этим у Москвы появилась надежда тряхнуть мошной и при помощи золота вернуть своему князю-отроку утраченное великокняжеское достоинство.

«В лето 6870 (1362) князь Дмитреи Иванович Московьскыи и князь Дмитреи Костянтинович Суждальскыи сперъся о великом княжении и послаша кождо своих киличеев (послов. – Н. Б.) в Орду к царю Мурату» (43, 72).

Оба Дмитрия явно торопились, направляя послов к хану, который еще не был безусловным победителем в степной усобице. «В Сарае между тем появились одновременно два царя: во-первых, Амурат (Мурат. – Н. Б.), чеканивший монету в “Новом Сарае” и “Белад Гюлистане”; во-вторых, Кильдибек, выдававший себя за сына царя Джанибека и чеканивший монету также в “Новом Сарае”, а кроме того в Азаке (т. е. в Азове) и в Мокше (Пензенская губ.). Нет ничего удивительного, что русские князья в Орду сами не ехали. Невозможно было даже определить, кто из “царей” будет их сюзереном. Они послали в Орду только своих киличеев: осенью или летом 1362 г. Кильдибек начал наступление на Амурата с правой стороны Волги, был разбит и умерщвлен. Несколько ранее киличеи поехали в Орду, к Амурату. В Сарае от Амурата ярлык на великое княжение Владимирское получил московский киличей Аминь – для Дмитрия Ивановича» (248, 312).

Рассказывая о событиях зимы 1362/63 года, Рогожский летописец сообщает: «Тое же зимы привез Аминь от Мурута (Мурата. – Н. Б.) ярлык на Москву на великое княжение и они съслали князя Дмитрея Суждальскаго с великаго княжениа» (43, 73).

В этом сверхкратком известии (которое в той же годовой статье Рогожского летописца – «в лето 6870» – повторено в пространном виде и в московской интерпретации) сквозит тверское настроение. «Они» – это московские бояре во главе с митрополитом Алексеем, «сославшие» – то есть выгнавшие, согнавшие – Дмитрия Суздальского с великого княжения Владимирского (302, 193). В этом деянии нет ни мира, ни справедливости. Отсюда начинается тема московского произвола, красной нитью проходящая через Рогожский летописец – тверскую переработку Общерусского летописного свода начала XV века.

Впрочем, тверской взгляд на московскую политику, естественно, грешит односторонностью. Иван Калита и его наследники всегда действовали осторожно и с оглядкой. Возможно, в этом проявлялось чувство религиозной ответственности за успех московского дела. Война с Ордой прежде считалась непозволительным риском. Но теперь у Дмитрия Московского был ярлык от действующего, здравствующего хана Мурата. Этот «живой» ярлык перекрывал ярлык уже умершего хана Хидыря, равно как и ярлыки других «краткосрочных» ханов, которые были у Дмитрия Суздальского. Ярлык на великое княжение Владимирское от правящего хана давал московским правителям полное право «сослать» суздальского князя с владимирского стола, который он занял «не по отчине, не по дедине».