Николай Борисов – Четверги мистера Дройда (страница 48)
Это было безумие, но я не мог остановиться.
И он продолжал рассказ от покушения на Флаугольда до последнего момента.
— Надо бежать, Хозе, скорее бежать, скорее, — заволновалась Аннабель.
И в свою очередь Аннабель нарисовала свою жизнь, свою тоску о нем, о поисках, об отношении к Флаугольду, которое из хорошего обратилось в ненависть. О своем столкновении с людьми, «настоящими людьми, какими должны быть все, и он должен быть таким же», — закончила она свой рассказ.
— Ты, значит, с ними? — немного грустно, немного удивленно спросил Хозе.
— Да, я с ними.
Хозе опечаленно посмотрел на нее. Потом порывисто стал целовать, в перерывах успевая говорить:
— Брось их к черту, и тех и других. Я хочу жить, Аннабель, жить. Ты ведь любишь меня, ты ведь со мной…
— Ну, успокойся, не надо.
— Ты не уйдешь больше?
— Вот глупый! Куда? Я не продаюсь больше, и никаким Флаугольдам не купить меня.
Страницы прошлого мелькали в каждом слове, в каждом намеке, смягчая их души и увлажняя их глаза. Мелькали пыльные дороги, цветущие сады, эстрады, ссоры, объятия, клятвы в вечной верности, ревность, и снова движение вперед из города в город, из одного края в другой.
— Постой, — остановил поток воспоминаний Хозе. — Ты не забывай, Аннабель, что в настоящий момент
— А в самом деле, Хозе, это идея.
— А пока выпьем. Я вижу, вон, кажется, торчит бутылка.
И Хозе ловко поймал за горлышко бутылку, выглядывавшую из ящика шифоньерки, и взмахнул ею перед носом Аннабель.
— Хорошо, выпьем. Я думаю, Хозе, что неплохо было бы закрыть…
— К делам мы вернемся потом, а пока… — Хозе театрально-торжественно налил два бокала.
— За правителей республики!
Одновременно произнесли они, но каждый вкладывал в тост свое содержание.
ЭПИЛОГ
ПОСЛЕДНИЙ ЧЕТВЕРГ
Глава I
К СЧАСТЬЮ
Выбраться утром при помощи Аннабель было необычайно легко. Прислуга летала на цыпочках при одном ее взгляде, боясь провиниться. Ведь она вернулась снова в дом, и все может быть.
Дженни, смеясь от радости, носилась по всему дому.
С чемоданом в руках, провожаемые одной Дженни (всей прислуге было приказано не появляться на глаза Флаугольду), они уселись в автомобиль.
Хозе не был похож на вчерашнего. Он трусил всего. И если бы не Аннабель, он бы провалил все дело. Он снова стал робким. С облегчением вздохнул, очутившись в карете автомобиля.
Аннабель немного медлила, она дожидалась газетчика, бежавшего по улице. Газета куплена.
Машина тронулась с места.
— Слава богу, — прошептал Хозе, — сошло.
И потянулся с поцелуем к Аннабель, но она отодвинулась от него и чуть презрительно улыбнулась.
— Не мешай, я читаю газету.
Хозе обиженно выглянул в окно, но, испугавшись, что его могут заметить, спрятался в глубь. Он мучился при мысли, что не проверил, убил он Флаугольда или нет.
— Послушай, — смеясь от возбуждения, сказала Аннабель. — Началось.
— Что там началось?
— Вот! — И она прочла: «Возможность объявления войны Союзу вызвала ряд забастовок в стране. В Англии остановился целый ряд заводов. По последним сведениям, транспортники присоединились к забастовке». А вот дальше, дальше, слушай! «В Германии. На улицу вышел ротфронт. Необычайная демонстрация. Главная колонна растянулась на несколько километров. Сотни тысяч участников. Франция…»
— К черту Францию! Не хочу ничего слушать, — воскликнул Хозе.
— Ты не поумнел за это время.
— А ты совсем поглупела от газет. Подумаешь, — политик! Раньше ты только объявления читала.
— А ты и раньше ничего не читал.
И оба, надувшись, замолчали.
Путь к счастью грозил окончиться по меньшей мере ссорой.
Машина выехала из Капсостара и мчалась теперь по гладкой ленте шоссе к границе республики. Каждый зигзаг радовал Хозе, и у него постепенно проходил страх. Собственно говоря, он боялся, что в тот момент, когда он достиг всего, счастье может быть нарушено вмешательством полиции. С каждым километром этот страх проходил, и он, наслаждаясь пейзажем, искоса поглядывал на Аннабелъ, углубившуюся в газету.
В это утро не одну Аннабель интересовали телеграммы. На всех заводах столицы, на всех фабриках городов Капсостара рабочие рвали газеты из рук газетчиков и группами слушали чтение одного из товарищей. Но часто читальщик газеты читал небольшой листок информационного бюллетеня партии. Здесь все было полнее и понятнее.
Но, кроме рабочих, газету читал и Арчибальд.
Пробежав глазами несколько телеграмм, он подскочил к телефону и позвонил в некоторые редакции, приказав им прекратить печатание телеграмм и дать опровержение в экстренном выпуске.
Озабоченный, приехал он в Комитет. К нему бросился дежурный с расстроенным видом, размахивая листком бумаги.
— О, наконец-то вы пришли!
— Мне некогда.
— Но, сэр… этот приказ… — и дежурный протянул листок.
— Чей приказ?
— Мистера Флаугольда.
— Ну, так и исполняйте его.
И Арчибальд прошел в свой кабинет. Он сегодня не мог заниматься делами. Глупость редакторов граничила с изменой. И он решил заняться их проверкой, как только закончит дело об Энгере-Корнелиусе и Кате. Ему все было ясно, но отдать приказ об их аресте он все еще не мог решиться. Ему хотелось еще немного поиграть с ними.
— Я не хочу знать никаких приказов, — вскрикнул он, увидев просунувшуюся к нему голову дежурного.
— Но, сэр Арчибальд…
— Я сказал. Я не люблю повторяться.
Дежурный с отчаянием закрыл дверь и безнадежно развел руками, потом тихо подошел к радиодактило и стал медленно диктовать ей, ожидая, что, быть может, Арчибальд раздумает и потребует приказ на просмотр.
Но этого не последовало. И он докончил диктовку.
Руки дактило тряслись, передавая такие странные, необычайные строки приказа:
«Всем стеклянным домам.
Пришедших сегодня постоянных гостей собрать в демонстрационных комнатах дома, запереть! Сделать световую рекламу: “Наши постоянные почетные посетители. Радуйтесь, что вы на них не похожи”. Затем после этого администрация выплачивает всем сотрудникам стеклянных домов жалованье из кассы и отпускает всех. С этого момента стеклянные дома считаются закрытыми.
Мистер
— Что это такое? — дрожащим голосом спросила дактило.
— Ничего не понимаю, — ответил растерянно клерк.
— Как же это так?