Николай Бораненков – Брянские зорянки (страница 31)

— В таком случае спели бы что-нибудь антирелигиозное.

— Делали такой эксперимент. Под две гитары частушки пели.

— А он?

Сержант махнул рукой.

— Все впустую. И глазом не моргнул. Хуже того, сам запел.

— Сам? Частушки? — удивился лейтенант.

— Да. Прослушал один куплет и говорит: «Неправильно поете, божьи дети. Этот куплет в моем приходе распевают так». И затянул:

Опустели божьи кружки, Приход высох, как река. Пусто, пусто в церковушке, Не сберешь и пятака.

Лейтенант поскреб затылок.

— Вот так поп! Что же с ним делать? Постойте! А что, если табак?.. Пустить в ход табак. Попы ведь не курят. Боятся дыму как черт ладана.

— И это было, товарищ лейтенант. В двенадцать цигарок дымили. Туча поднялась. Нечем дыхнуть. Старушки, крестясь, убрались, а он сидит. Вознес очи долу и читает: «Вначале сотворил бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и дух божий носился над водою…» Теперь вот и не знаем, что делать, как выжить его. Нет больше средств.

Лейтенант встал.

— Есть средство! Идемте, товарищ сержант.

Они прошли в соседний вагон. В одном из купе важно восседал долговязый священник с массивным крестом на черной мантии. Развернув на столике толстую книгу, он нарочито громко, нараспев читал:

— «И создал бог два светила великие: светило большое для управления днем, и светило меньшее для управления ночью…»

— Изучаем, отец. Конспектируем, — присев рядом с попом, кивнул на книгу лейтенант.

— Повторенье — мать ученья, — ответил поп и продолжал: — «И сказал бог: да произведет земля душу живую по роду ея, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так».

— А вы знаете, батюшка, в Библии одна путаница есть.

Священник оторвал взгляд от книги и подозрительно взглянул на офицера.

— Вы, раб божий, что-то сказали?

— Сказал, что неувязочка есть в вашем Священном писании.

Поп захлопнул книгу.

— Святой апостол Лука говорил: «Уста размежи и, оные размежив, докажи».

Лейтенант, готовый вступить в спор, расстегнул полы шинели.

— Вам доказательства. Пожалуйста. Вот вы читали вначале, что бог создал свет и тем отделил день от ночи. А спустя полстраницы вдруг снова: «И создал бог два светила». Сколько же создано светил, отец? По Библии получается три, а светят-то два. Где ж третье, отделившее свет от тьмы? Нечистый, что ли, украл?

Пои беспокойно заерзал на лавке.

— Сие дело не человеческого ума. Сколь угодно, столь светил и оставлено.

— Нет, позвольте. Как это не нашего ума? Вы же внушаете нам божье «ученье». Значит, мы думаем, хотим узнать что к чему. Вот, например, в Библии сказало, что «вначале ничего не было», а бог взял да и сотворил твердь. Спрашивается: где же он брал строительные материалы?

Поп захлопнул Библию.

— Не гневите бога! — прикрикнул он. — Бог знал, где что взять. У него была…

— Строительная контора!

— Главземстрой! — зашумели солдаты.

Надо отдать должное, отбивался батюшка с железным упрямством. Он то цитировал Библию, то Евангелие, то взывал к всевышнему, но силы его под непрерывными, метко-язвительными замечаниями лейтенанта таяли, запас «божьих доводов» истощался, и в конце концов поп не выдержал и, подхватив подол мантии, кинулся к выходу.

— Куда же вы, святейший? — окликнул лейтенант. — Мы же не кончили. Еще вопросик!

— Не кощунствуй, — отмахнулся поп и грохнул дверью.

Лейтенант подмигнул солдатам:

— А вы говорили, нет средств. Как видите, есть. Сильнейшее средство, друзья!

Потерянный курс

Курсант Федя Бабочкин нокаутировал на ринге директора магазина местного отделения военторга, завоевал звание абсолютного чемпиона гарнизона по боксу и с той поры почувствовал себя на седьмом небе. С круглого загорелого лица Феди целый месяц не сходила улыбка. Всем своим бравым видом он как бы говорил: «А ну, кто еще хочет со мной помериться силой?» А когда портрет Бабочкина появился на доске отличников, у него окончательно вскружилась голова. Федя ходил по гарнизону, как определили приятели, «грудь колесом, голова в зените, а в глазах — северное сияние».

Да и у кого не станет теплее и радостнее на душе, если портрет твой висит на самом видном месте в клубе училища? У кого не забьется трепетно сердце при мысли, что на твой портрет будут с уважением смотреть молодые курсанты, друзья, товарищи и любимая девушка — продавщица местного военторга Томочка? Ах, Томочка, Томочка — голубые ясные глаза! Сколько стараний, сколько усилий прилагал Федя, чтобы тронуть ее сердце! Он приносил ей аэродромные васильки, сочинял в честь нее лирические стихи, а в дни отдыха, получив увольнительную записку, приходил к магазину военторга и, усевшись с гитарой в руках под окном, напевал куплеты собственной обработки:

Чем же я тебе не пара? Чем же я тебе не мил? Иль не веришь мне, Тамара, Что всегда тебя любил? Я немею от восторга, Как полет, тебя люблю. В честь тебя над военторгом Сделал мертвую петлю.

И хотя Бабочкин прилагал отчаянные усилия, чтобы овладеть твердокаменным сердцем девушки, она на него не обращала внимания. Ни ответа, ни привета. По глазам же было видно: влюблена. А в кого? Попробуй угадай! Сердце девичье ведь враз не откроешь. Поговаривали, что любит Томочка его дружка — курсанта Васю Телегина. А Бабочкин этому не верил. Да и как он мог поверять, когда Телегин все свободное время проводит за книгами. Ему не до девушки — в летчики готовится.

«Уж если она действительно влюблена, так только в меня, — думал Бабочкин. — А теперь, когда портрет мой красуется на доске отличников, и подавно».

Бабочкин решил сделать вид, что Томочка его совсем не интересует. Он перестал дарить ей цветы, слагать о ней стихи и петь песенки под окнами военторга. При встречах с девушкой не останавливался, как прежде, а делал жест рукой или ограничивался одним словом: «Привет!» Да и не только к продавщице военторга изменил отношение Бабочкин. Он как-то перестал замечать своих товарищей и друзей, а на их советы отвечал: «Мы сами с усами».

В свободное от занятий время Вася Телегин либо брался за книги, либо шел на консультацию в учебный класс. Бабочкин — в клуб на танцы. И уж там он отплясывал так лихо, что хозяйственник части товарищ Трубкин, глядя на Федю, чесал затылок и говорил:

— Это явный паркетовредитель. После его трех заходов на полу появляется древокоррозия первой статьи.

Надо отдать справедливость — плясал Бабочкин превосходно. Он то носился по кругу, как вихрь, то приседал, то замирал в танцевальном па, то срывался в штопор и летел так красиво вперед, что девушки млели от восхищения.

После танцев Бабочкин мысленно провожал Тамару до дому, принимал холодный душ и с победным видом входил в казарму.

— Пламенный привет будущему первоклассному летчику! — произносил он, присаживаясь рядом с Телегиным. — Все уставы читаешь, дружище!

— Как видишь.

— В отличники метишь?

— А почему бы нет?

— Давай, давай, старайся, торопись, а то на доске отличников места мало осталось.

— Ничего, и для меня найдется, — улыбаясь, отвечал Телегин. — А ты опять, наверное, патрулировал под окнами военторга?

— И не собирался, — отнекивался Федя. — Эта цель для меня теперь слишком мала. Теперь я думаю о другой, о такой, про которую в песне поется: «Первой роте сегодня ты ночью приснилась, а четвертая рота уснуть не могла».