Николай Богданов – О смелых и умелых. Рассказы военного корреспондента (страница 40)
По древнему японскому обычаю, где бы человек ни умер, похоронить его прах нужно обязательно на родине, вблизи от дома, от родных.
Конторы фабрик исполняли его точно: как только умирала какая-нибудь девочка-работница, не выдержав тяжёлого труда, от голода и болезней, — тело её сжигали в крематории, а пепел отсылали родным по почте. Для этого были даже особые конверты из вощёной бумаги, с траурной чёрной каёмкой по краям.
Многие родители получали такие конверты.
Но Китидзо получил своих дочерей хоть и плохенькими, да живыми. И каждый, глядя на них, понимал: ещё годик-другой — и они бы не выдержали.
Девушек откармливали всем, что только нашлось в запасах семьи. И рисом, и сладким картофелем, и сушёной рыбой, и овощами. И они ели, ели, ели, но никак не могли наесться. Так они оголодали. Вся семья со слезами радости смотрела в их жующие рты…
И теперь новое удивительное событие.
В дом Китидзо вернулся старший сын, Дэнсай. Тот самый Дэнсай, которого считали погибшим. Он был храбрым солдатом. Большим и сильным. Служил в императорской артиллерии. Побеждал англичан и американцев. А с русскими ему не повезло. Оказывается, они зацапали Дэнсая в плен. Как это могло случиться, удивительно. Ведь японские солдаты в плен не сдаются, это известно даже детям. Они должны либо победить, либо умереть с честью, по-самурайски. Не одолел врага — кончай с собой либо ножом, либо пулей. Но в плен не сдавайся, тогда опозоришь всех своих предков и потомков!
А Дэнсай вернулся как ни в чём не бывало. И прошёл по деревне толстый, здоровый, с большим мешком за спиной. Он шёл, загадочно улыбаясь. На нём были русские сапоги! Это было совершенно поразительно…
Как же тут не взволноваться всей деревне! Недаром все, кто стоял выше других, уже отправились к дому Китидзо. Чтобы не столкнуться друг с другом, каждый шёл по своей тропинке, и теперь они тянулись по гребням насыпей, удерживающих воду на рисовых полях, видные издалека всем и каждому, как цапли среди болота, — старшина с толстой тростью, управляющий с зонтиком, полицейский с саблей и лавочник Кихей, просто заложив руки за спину.
А в доме старого крестьянина были открыты все четыре стены. Этим было показано, что хозяева уважают любопытство всех соседей и ни от кого не таят необычайного происшествия.
И гордиться им, и стыдиться его было бы одинаково невежливо.
Дом у Китидзо был обычной постройки — без окон и без дверей. Четыре больших столба, вкопанных в землю и накрытых соломенной крышей с длинными нависающими краями, а между ними — раздвижные стенки из прессованного картона. Когда было холодно, стенки сдвигались, когда жарко — они раздвигались. И жильё оказывалось открытым всем ветрам и взглядам. Всякий мог подойти и посмотреть, что здесь происходит.
Бедному крестьянину от людей скрывать нечего.
К домику Китидзо от главного шоссе вела лишь одна дорога, по неширокой насыпи среди рисовых полей. Но по ней пришёл только священник в своём длинном чёрном балахоне. Он шёл не окольными путями, считая себя единственным, кто сейчас был совершенно необходим для спасения всего рода Китидзо.
Ведь если в дом войдёт страшный преступник, человек, нарушивший священную клятву императору, осквернивший себя пребыванием в плену, то на небесах произойдёт большое несчастье. Ибо, как гласит синто — религиозное учение японцев, — все души усопших стоят в очереди перед богами, которые перевоплощают их снова в живых людей. Но перевоплощают в зависимости от дел потомков. Если потомки совершают на земле добрые дела, тем самым они подталкивают души предков ближе к перевоплощению. Если грешат, то отталкивают назад. А если совершают такое страшное преступление, как нарушение клятвы императору, то и сами летят в ад, в вечное небытие, и увлекают за собой всю цепочку душ своих предков. Губят весь род.
Как же было не поторопиться священнику?
Единственное спасение рода Китидзо было сейчас в том, чтобы не принять в дом Дэнсая. Не узнать его! Сделать вид, что в семье и не было такого. И прогнать подальше. Только этим можно ещё перехитрить богов. Это ещё может помочь.
И священник спешил.
И все жители видели его фигуру в чёрном кимоно, с чёрным зонтом в руках, и его голые пятки показывали, что он торопится.
Успеет или не успеет?
Что же было в доме Китидзо, открытом с четырёх сторон? Там всё было удивительно. Виновник происшествия, Дэнсай, сидел на циновке у самого очага, в центре пола, состоящего из четырёх татами, сидел уже внутри дома!
Вот что было поразительно.
И первые гости даже не решались сразу заметить его.
Старшина спросил старого Китидзо:
— Когда ты думаешь платить недоимку по налогу, Китидзо-сан?
Управляющий сказал:
— Не время ли поговорить нам о новой арендной плате? Рис дорожает, Китидзо-сан.
Священник пробормотал молитву. А полицейский не нашёлся, что сказать, и уставился на Дэнсая, расставив свои тонкие ноги в чёрных обмотках и в резиновых тапочках с отдельным большим пальцем, покачивался, как козёл, вставший на задние ноги перед вишнёвым деревом.
Не успел отец ответить, как сын улыбнулся пришедшим и, обнаруживая несдержанность, сказал первый, не дожидаясь слов старших:
— Здравствуйте, земляки! Вы что, не узнаёте меня?
Он сидел плотный, упитанный, с лицом чересчур белым для японского бедняка и весело улыбался. Его самоуверенность поразила всех соседей. Теперь им ничего не оставалось делать, как сказать по обычаю:
— Ах, это ты, Дэнсай?
И каждому он ответил:
— Да, это я, Дэнсай.
Теперь уже всё было кончено. Соседи признали его, и он сам назвал себя, и вот его отец окончательно признал его перед богами за своего потомка:
— Да, это мой сын Дэнсай.
Удивительнее всего, что в доме не чувствовалось никакой тревоги. Мать Дэнсая готовила пищу. Отец сидел на краешке татами и покуривал, выпуская изо рта ровно столько дыма, сколько всегда. Невестка — высокая Оеси, у которой муж потонул в море, качала ребёнка и, видя, что он не желает спать, пугала его лягушкой со стеклянными глазами — новым пугалом японских маленьких детей.
А виновник происшествия, сам вернувшийся Дэнсай, вместо того чтобы рассказывать о своих необыкновенных странствиях, играл со своими сестрёнками. Он брал на руки то Миэку, то Окику и подбрасывал их вверх, как маленьких. Он обнимал их и гладил по чёрным гладким волосам.
— Ах вы мои маленькие старушки! Почему же вы не выросли с тех пор, как мы расстались? Что же вас, заколдовали там, на фабрике? Превратили в гномов? Как вы там жили, мои сестрёнки? — спрашивал он.
Сёстры не хотели обременять брата рассказами о своих бедствиях и, улыбаясь, отвечали:
— Мы жили чудесно. Мы вместе со всеми пели много песен. Вот одна из них:
Дэнсай смеялся лукавству этой песенки и спрашивал:
— Ну как же вы доставали до ткацких станков, такие малютки?
— А нам подставляли скамеечки, братец.
— Сколько же часов вы работали, сестрёнки?
— Столько, сколько могли. Когда мы падали, нас отливали водой, и мы работали ещё немного.
— О бедные мои сёстры! Что же вы думали о своём отце, продавшем вас в рабство?
— Мы любили нашего отца. Мы понимали, что ему трудно было, когда тебя взяли в солдаты, и он от беды продал нас господину Судзиэмо. Вот что мы пели:
При словах этой песни глаза Дэнсая блеснули, и он пробормотал:
— И всё это в то время, когда я покорял для императора народы и земли…
Этот разговор совсем был неинтересен соседям, и мудрый, старый Китидзо попытался перевести беседу Дэнсая на другой лад. Он вдруг захихикал и сказал:
— Удивительные дела творятся на свете! Дэнсай вернулся из России, не покорив её. И в то же время он не был в плену. Хи-хи-хи! Это ли не достойно нашего внимания?!
При этих словах наступила полная тишина, как знак величайшего недоверия. Было слышно, как на криптомериях трещали цикады, а в рисовых полях начинали свои предвечерние трели болотные певуньи-лягушки.
Дэнсай прислушался к молчанию односельчан, затем потрогал на груди значки «За взятие Сингапура», «За победу на Филиппинах» и сказал:
— Быть безоружным в стране врагов и не быть в плену… Гм!.. Я бы сам не поверил такой возможности, но мудрость божественного императора не имеет границ, как и глупость простых смертных. Я был в России и строил дороги, мостил их камнем в той местности, которая звучит, как воинственный клич русских солдат: «Ура-л». Я был без оружия, а русские — с винтовками. Они распоряжались — я исполнял.
При этих словах гости защёлкали языками и покачали головами, выражая сомнение и неодобрение.
— И в то же время это не был плен. Нет, наши генералы объявили нам, что император отдал нас взаймы Советскому правительству. За хорошую работу на прощание русские мне подарили сапоги. Вот они, — показал Дэнсай.
Тут гости снова защёлкали языками и закачали головами, но теперь они выражали крайнюю степень удивления.
— Да, да, мы были не в плену, а в гостях, так написано в приказе по славной восьмой дивизии Квантунской императорской армии и подписано генералом Сумитсу. Привяжите меня к земле над ростком бамбука, и пусть он меня прорастёт насквозь, если это было не так!