Николай Богданов – О смелых и умелых. Рассказы военного корреспондента (страница 18)
И Тимур был не в силах оторваться от этого зрелища.
— Тимур, прикрой! — вдруг услышал он негромкий голос Шутова.
Его командир и друг впервые просил о помощи.
Тимур огляделся и увидел одинокий самолёт, скользивший вниз. Винт его висел неподвижно.
Несколько секунд Шутова спасала растерянность немцев. Но вот один из фашистских лётчиков заметил лёгкую добычу и ринулся к ней.
Затем второй, третий немец пошли в вираж, устремляясь за самолётом в погоню.
Теперь секунды решали жизнь и смерть Шутова.
А земля жила своей жизнью. Как только наши истребители спугнули стаю фашистских пикировщиков, пехотинцы поднялись и с громким «ура» ринулись за танками. Они ворвались в окопы, захватили доты и вражеские танки, зарытые в землю, и полностью овладели опорным пунктом.
Неожиданно внимание пехотинцев привлёк самолёт, с бешеной скоростью скользнувший в снег и покатившийся по ровному месту, вздымая снежную пыль. На самолёте были красные звёзды.
Когда машина остановилась, из кабины выкарабкался лётчик. Всё лицо его было окровавлено.
Он запрокинул голову к небу и, сорвав с себя шлем, что-то кричал.
— Ты что, ранен? — спросили подбежавшие.
— Нет, нет, смотрите, там же Тимур! Один против всех!
В небе продолжалось непонятное пехотинцам мелькание самолётов.
Вдруг о мёрзлую землю гулко ударился горящий мессершмит.
— Вот этот меня хотел сбить! — крикнул Шутов.
По небу чертил кривую дымную полосу другой подбитый фашист.
— А это который его хотел сбить! — добавил Шутов и вдруг закричал: — Тимур, держись, сейчас придут наши! Тимур, набирай высоту!
Фрунзе не мог услышать своего командира. Среди множества мелькающих в воздухе мессершмитов трудно было заметить «ястребок» Тимура. Лишь иногда он давал о себе знать вспышками огня, словно стальное кресало высекало искры из кремня. Вся свора вражеских самолётов поднималась вверх спиралью, и Шутов понял, что Тимур, как орлёнок, не боящийся взглянуть на солнце, уходит всё выше и выше под защиту ослепительных лучей. В небе ни облачка. Только там, наверху, фашисты потеряют его и разлетятся ни с чем.
И, наблюдая манёвр друга, Шутов успокоился, захватил горстями снег и погрузил в него разбитое при ударе о щиток окровавленное лицо.
Он попытался глядеть на солнце, но оно слепило глаза. Все самолёты исчезли, словно растворились в пламенных лучах.
Вернувшись в полк, Шутов долго ждал возвращения своего друга. Не верилось, что он мог погибнуть.
Что там случилось — высоко под солнцем, — никто не знает. Никто не видел последнюю борьбу Тимура с врагами. Как громом поразило однополчан известие, что Тимур найден на земле мёртвым.
Боевые друзья и товарищи с почестями похоронили его в берёзовом парке старинного русского городка Крестцы. В боях с вражескими самолётами лётчики правили по нём суровую тризну. А вскоре Тимуру Фрунзе было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Так прославил своё имя достойный сын доблестного советского полководца.
Талисман
Удивительное дело — все лётчики, как правило, попав под обстрел, стараются вывести самолёт из-под огня, а этот летит себе прямиком в сплошных облачках разрывов. Пройдёт раз благополучно, возвратится и ещё раз идёт под огнём, точно по ниточке, не дрогнув, не свернув в сторону. Бывало, пехотинцы обеих сторон, задрав кверху головы, следили за судьбой бесстрашного лётчика.
Даже гадали: «Собьют, не собьют».
Немногие тогда знали, что в воздухе был знаменитый воздушный разведчик лейтенант Плотник. Вот уж действительно обладал выдержкой человек — не каждому дано точно вывести машину на намеченный для фотографирования и ревниво оберегаемый противником объект. Снимки, привозимые экипажем Плотника, никогда не бывали холостыми; каждый раз на плёнке обнаруживались то змеи автоколонн, то пауки скрытых аэродромов, то скорпионы огневых точек. Особенно он любил фотографировать их дважды — «до» и «после»: до того, как накрыла наша авиация, и после бомбовой и штурмовой обработки.
У него был даже альбом, подаренный дешифровщиками на память о выслеженном им фашистском зверье. На больших снимках можно было полюбоваться и скорпионами, раздавленными до того, как они успели ужалить, и удавами танковых колонн, разбитыми до того, как успели развернуться, и пауками аэродромов, приколотыми тёмными кнопками разрывов. Как мухи с оторванными крыльями, просматривались в паутине взлётных дорожек разбитые самолёты.
Но однажды между ним и дешифровщиками возникла тяжба. Лейтенант доложил:
— Нашёл действующий аэродром!
Дешифровщики рассмеялись:
— Давно выведенный из строя, заброшенный, как старое решето! — и показывали воронки на взлётных дорожках, свалку старых побитых машин на краю, у самого леса. Некоторые самолёты с поломанными плоскостями и отбитыми хвостами так и торчали посреди лётного поля, где их застала бомбёжка. Какой же это действующий аэродром?
Но Плотник был упрям. Ещё и ещё привозил он снимки разбитого аэродрома и требовал рассмотреть точней. Здесь разгадка! Иначе почему же истребители противника встречают его на подходах к этому «заброшенному»? Почему внезапно дают букет огня скрытые в лесу зенитки, надеясь сбить?
И вообще, где приземляются самолёты, снабжающие по воздуху окружённую в лесах и снегах зарвавшуюся группировку вражеских войск?
Чутьё не обмануло Плотника. Однажды он явился на спорный объект перед вечером и сфотографировал его при косых лучах заходящего солнца.
И что же — у многих бесхвостых и бескрылых самолётов тени не совпали с очертаниями.
Тени повреждённых машин, брошенных в беспорядке на лётном поле, имели нормальные крылья, хвосты. А воронки — те совсем не имели тени, хотя у каждой ямы западный край при заходе солнца должен отбросить тёмную полосу.
Ларчик открывался просто: воронки на взлётных дорожках немцы изобразили при помощи сажи, а увечья самолётов — при помощи белых холстов, закрывающих то часть крыла, то хвост.
Сконфуженные дешифровщики спешно доложили командованию результат, и внезапный налёт наших бомбардировщиков быстро сравнял разницу между предметами и их тенями.
— Везёт вам, Плотник, — говорили лаборанты, — просто везёт!
— Ой, не сглазьте! — шутливо пугались лаборантки за своего любимца, весёлого лейтенанта.
— А я «глаза» не боюсь, у меня же талисман есть! — отшучивался он.
— А ну какой, покажите, дайте посмотреть, Плотник!
— Чёрный кот? Обезьянка? Кукла?
Лётчик вытаскивал из кармана часы. Большие, луковичные, с массивными золотыми крышками.
Девушки-сержанты с любопытством брали в руки талисман и рассматривали какую-то картинку и надписи на золоте.
— Да это же именные, вот на них — ваша фамилия. «Лейтенанту Плотнику за чудесное спасение вороны!»
Насладившись девичьим смехом, лейтенант отбирал часы и, взвешивая их на руке, говорил:
— Единственные в мире… Не каждому доводится такое.
— Ну расскажите, Плотник, расскажите!
— История эта случилась перед большими лётными манёврами. Я вывозил на тренировку парашютистов. Сбросил очередную партию, смотрю — один за мной тащится. Раскрыл парашют раньше времени и зацепился стропами за хвостовое оперение самолёта.
Указал на него штурману. Стали отцеплять. И так и сяк — ничего не выходит. А парашютист подтянулся к самому костылю, завернул стропу вокруг стойки и катается себе, как на карусели, — ловко устроился. Кружились мы до последней капли бензина. Пора садиться.
Смотрю на него и думаю: «Ах ты ворона несчастная, ведь тебе жизни осталось две минуты, тебя же костылём пришибёт!»
Штурман спустил ему ножик на бечёвке: режь, мол, стропы, у тебя же запасной парашют. Он поймал ножик и сунул в карман.
Никогда в жизни я так не сердился. Решил идти на посадку, смотрю — народу полон аэродром, все смотрят на нашу «ворону». Знаю, что среди командиров сам Ворошилов. «Неужели же, — думаю, — на глазах у всех убивать человека? Неудобно». И тут я выкинул фокус.
У границ нашего аэродрома накануне канавокопатель вытянул большую траншею для водопровода, вот я на неё и пошёл. И так точно прицелился вдоль траншеи, что при посадке костыль повис над канавой.
Правда, я смял хвостовое оперение, но мой пассажир уцелел. Его крепко ударило, протащило по канаве так, что на стенках остались рукава пиджака и куски брюк. Он выскочил из-под хвоста и озирается.
Мы подбежали, ощупываем его.
— Жив, здоров? Как себя чувствуешь, парень?
Командиры бегут со всех сторон.
А он поглядел на себя, — боже мой, что за вид, как будто собаки рвали. Как выпучит глаза да как крикнет:
— Вы мне ответите за порчу казённого имущества!
Тут и меня зло взяло, схватил его, указываю на помятый хвост и тоже кричу: