Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 77)

Тогда – она стала легкой и (как выдох) взлетела, причём – переметнув себя чужое (мужское) тело; причём – тоже теплое и мускулистое, причём – тоже как бы парящее (благодаря пропитавшей плоть «дури»); она – оттолкнулась от картонной (о которую лупили копыта Дикой Охоты) стены.

По пути к двери – она ещё успела миновать брошенный на заблеванный пол матрац и – на нём тело некоего неизвестного старика (погрузившегося в свою нирвану); миновала разбитое кресло и – ещё одно старое тело в нирване (явно – соратника «предлежащего» старика); она – не смогла полететь; но – она подбежала к двери!

Которая оказалась заперта.

– А-а-а-! – кричали за стеной; более того – кричала сама картонная стена; более того – стена – (словно бы) багрово полыхала от крика.

Она – ещё успела крикнуть:

– Откройте мне дверь! Дайте мне ключ! – она прянула обратно и вернулась к мужскому мускулистому телу; она схватила его за плечо и стала трясти и умолять, умолять и трясти; но – вытрясла лишь удивленный вопрос:

– Что такое? – голос был теплым от сна.

– Открой дверь! Немедленно!

На что теплый (от бесконечного сна) голос – её как и не слыша, ответил странное:

– Не мельтеши! Не рассыпайся на бабочек и светлячков! Спи! Даже если твой сон окажется кошмаром, все равно гордись: он только твой.

Она не слышала. Она ещё успела крикнуть:

– Открой!

Голос резонно спросил:

– Зачем? Там то же, что и здесь.

Сама не понимая, что говорит, она ответила лютую правду:

– Там моя младшая сестренка!

Тёплый голос (ничуть не утратив сна) жестко ответил:

– Что, насилуют – только твою сестру? Принуждают рожать (друг друга) в смерть? Сподобились – сами пришли в этот мир, и теперь этот мир (сотворенный по вашему образу и подобию) за вас взялся.

Потом голос сна кончился. Мужчина почти пробудился и сказал:

– А-а… – голос оказался (как и глаза говорившего) мутным. – Сподобились! Насилуют-таки… Я и не верил, что силу сыщут – после «дури»! Я вот – на тебя не сыскал пока.

Потом он закрыл мутные глаза. Сон тотчас к нему вернулся, и он сказал:

– Вы хотели быть только собой и теперь ропщете.

Она собралась ноготками вцепиться в его лицо! Но он был во сне, а она – осталась наяву: она промахнулась, ибо – иначе и быть не могло.

Она попыталась ещё. Тогда он (как бы объясняя и даже глаз не открыв) легко перехватил её руку; и лишь потом он (сквозь веки) соизволил на женщину взглянуть: (поначалу) даль такого взгляда могла бы ужаснуть!

Потом даль истаяла, и остался пустой взгляд сквозь веки.

– Разве ваша природа, наделив вас силой, необходимой для того, чтобы подчинять вашу природу вашим желаниям, не солгала вам (одновременно – якобы доказав), что вы имеете на это право?

Конечно же – всё это ей послышалось. Она убедилась в этом, когда он открыл мутные глаза и – заговорил по человечески:

– Да и тебя мы тоже собирались, понимаешь? А потом – все притомились, так что – тебе до утра повезло. Будешь это правильно понимать, будет и дальше везти. Не буди лиха, утром довершим остальное.

Отшвырнув её легкую руку, он заворочался в своей преисподней и отвернулся от неё, и спокойно (снов уже не видя) уснул. А она – так и не смогла.

Сон стал ей сниться – только сейчас, через тридцать лет. Снилось ей – она подняла Стаса из мертвых; но – лишь утром восстал он с её ложа.

Был он нагой, прозрачноглазый и (как кузнечик среди трав) мускулистый – оказался он ошеломляюще молод и уже не был (благодаря ей) маленьким мёртвым богом.

А она спала и (впервые за тридцать лет) видела сон Возрождения. Она видела, насколько вечна и насколько напрасна надежда. Не видела она лишь одного: что и у её настоящей жизни больше не останется иллюзий по отношению к ней самой.

Такою ценой вернул себе жизнь незнакомец – если возможно назвать вечной жизнью этот дантов круговорот возвращений.

На стене её комнаты висело старое зеркало – в котором Стас сначала отразился, а потом это отраженное «вчера» вышло из жизни.

Итак – итог: Стас открыл глаза! И оказался во тьме запертой раздевалки спортклуба, причём – и рядом, и на с остывающих телах убитых им людей; более в клубе живых не было (так он надеялся); потом – он встал и пошёл среди мертвых, проходя между и не касаясь (так он надеялся).

Во тьме он подошел к запертой двери и не стал пробовать открыть её; просто – легко её смял, деревянную, своими пальцами. Потом – протянул руку и включил освещение (в котором не нуждался), разве что – ещё раз убеждаясь, что рыжебородый сейчас далеко.

Итак – итог: он открыл глаза! Сам – он увидел себя всего в крови. Но – в отражении зеркал никакой крови на нем не было; он увидел себя запертым и одного с мертвыми; бросившись к бронированной внешней двери, он убедился, что она легко отпирается изнутри (а если извне вовнутрь – так вообще не заперта).

Сумасшедшая эта ирреальность его не смутила. Он отправился в душевую, по пути сдирая с себе заскорузлое (в чужой и своей крови) одеяние. Потом – отыскал чужую чистую одежду и облачился.

Когда наконец он вышел на воздух; ему показалось – простерлось перед ним всё то же «вчера», причём – готовое перетекать в бесконечное «всегда»; ему ещё только предстояло вернуться в мимолетное «сегодня» и (пройдя «сквозь» женское тело) воскреснуть.

Когда он (наконец) вышел на воздух, шел вчерашний дождь, состоявший (или составленный) из бесчисленных капель порассыпанной вокруг него Леты.

Итак – итог: шёл вчерашний дождь! Почти невидимый и почти неощутимый. Стас шагал не между, но – сквозь; он шёл по мокрому асфальту, и подошвы его были влажны. Проспект был пуст. Ночь тоже была пуста. До утра было ещё бесконечно.

На его губах тоже была влага. Дождь тоже был бесконечен. Он прекратится только тогда, когда рассветет. Но к этому времени Стас давно уже будет дома (в ожидании «вчерашнего и завтрашнего» звонка от Яны), подобранный у Фонтанки невесть откуда взявшимся такси.

P. S. Пользуясь случаем автор (ничуть не умаляя – и ни в коем случае не умоляя! – достоинства самого случая) выражает искреннюю благодарность авторам самого автора, которые ни в коем случае (как и в случае с первыми строками Ветхого Завета) не должны быть персонифицированы – даже и в том маловероятном случае, если сами одушевленные истоки когда-либо этого возжелают.

Пользуясь достоинством, автор с одинаковым недоверием относится к шаманским камланиям и к философическим теодицеям – полагая и то, и другое находящимися ещё даже не «до веры»; автор не глумится над вышеназванными практиками, но – равнодушен к ним (равен душой собственной душе) и готов к подобному равнодушию пригласить каждого.

Пользуясь совсем другой пользой, автор так же выражает благодарность некоторым людям (тоже ставшим авторами самого автора), как то: Аристотелю и Ницше, Головкеру и Шестову, Рильке и Лорке, Мандельштаму и многим другим – не исключив даже двадцать девятого издания орфографического словаря русского языка, растиражированного под редакцией коллектива авторов.

Пользуясь любовью, автор продолжает любить своих любимых женщин (рожавших и не рожавших меня в смерть), в числе коих – и прежде всех: Жанна Липчевская и Мария Назаретян.

А также тех, без кого всей (не только этой) истории не было бы: Яны Ашмариной и Маргариты Фроловой.