Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 34)
Так и не вкусив ни райского яблока (ни зла и ни добра не познав; точнее: не дробя единое на оттенки); и смерти не зная. Но память о том сне, в котором приходила она к своему Адаму, осталась у неё; ничего, кроме памяти.
Ему сотворил Отец ещё одну женщину – и не даром: сотворена она была из ребра адамова и стала плотью от (его) плоти; причём – вся адамова плоть была пропитана памятью того сновидения! И это соединило Адама и женщину (наречённую Евой) цепью недосягаемого.
Стали они друг другу нужны, оба в ожидании подлинной жизни; но!
Пробрался в евины сновидения помысел-Змий (персонаж интереснейший, состоящий в родстве с искусом-искусством и прочей поэзией), и предложил им стать как боги (стать псевдо-демонами Максвелла: перевозчиками, ноями и прометеями).
Казалось, лишь протяни бог-Адам и бог-Ева руки, и целый мир упадёт в них; старый мир; но – так и стали они псевдо-подобны самим себе. Казалось бы, зачем они (такие: атомические и патологоанатомические) друг другу?
Казалось бы, зачем им (таким) такой – мельчайше персонифицированный до корпускул псевдо-мир? Ведь не для некоей телесной пользы! Не для услад гениталиям и желудку.
Но именно знание об извлечении пользы стало у них заместо прозрения; и что вышло? А вот что: стали вечно Адам и Ева пребывать в (тщетном) ожидании небывалого единения друг с другом (и с миром) – посреди этих мёртвых корпускул; но – всё это не более чем игра иллюзиями, экзи’станс взаимного тщеславия.
Ведь даже сама смерть приходила к ним (Адаму и Еве) посреди игры; но – приходила она лишь к тем, кто не мог отодвинуть срок её прихода (то есть ежели не удавалось доиграться: окончательно стать богом или богиней – теми, кто единство разнимает на части, а потом – через экзи’станс – сумеет с пользою для себя собирать в нечто почти что живое).
И с той поры только сны оставались у Адама и Евы (я бы даже хотел сказать – и до сегодняшней встречи Яны с Ильей); но – таких встреч на протяжении вечности было без счета и даже с избытком.
Ведь все эти перипетии и переплетения их (Адама и Евы) снов – тоже не более чем дурманящие сны во сне.
Но стала им обоим душою души и жизнью жизни – та, что была прежде Евы: стал Адам повсюду искать её, и всегда стала Ева стремиться походить на неё; так они жили – порою искусно играя внешними миражами и внутренними иллюзиями (подобиями небывалого своего бытия); так они жили той жизнью, что лишь однажды явилась во сне.
Обрушивались горы. Приходили и уходили племена и народы. Для неизбежно прекрасной Лилит и её Адама – ничего вокруг них не менялось.
Но где-то там (в уже наступившем, или – так и не наступившем для Лилит и Адама общем будущем) должен был сказать Отец, что это – хорошо (просто потому, что – уже сказал); и хотя почти не должно было быть на ветхой земле той памяти, без которой бессильна в своем поиске Первая Женщина именем Лилит.
Не возжелавшая признать для себя ни зла, ни добра (полагая их ветхими); но – сама перекинувшись в ветхозаветного демона (в кого ещё могла она перекинуться в мире, где вершина стремлений – уйти из людей в боги или демоны?).
Причём – её демон (по верованиям семитским) исполнял страшную функцию: смел похищать у рожениц жизни их новорожденных.
И, действительно, она похищала! Обещая рождаемым в смерть бессмертным (коли поймут своё бессмертие) ещё одно рождение; но – не в смерть, а в жизнь.
И ей не надо было для этого что-либо сметь.
Иногда у нее почти получалось – (полностью) похитить, и тогда оживала глина под ее искусными пальцами; казалось, еще совсем немного, и предстанет наконец перед той (первозданной) Лилит единственно достойный ее первозданный Адам; но!
Адам, познавший зло и добро и все дробления на части своего мироздания (превратив его в знание) был Адам-раб, принизивший себя этим плоским познанием и редко способный на большее, нежели титаново-боговы игрища: он сам (по своей воле) оставался плоским в своем плоском мирке; и ничего у Лилит не получалось.
Так и не произошла с ними новая тайна новой жизни (День Девятый); но – могла ли произойти с ней (исключительно гордой) тайна смирения? Но уже сказал Отец, что это хорошо: ибо для Него всё – сейчас, и всё – всегда, а не вчера или завтра.
Иногда у Лилит почти получалось – похищать. Получалось похищать у истины её истинность; но – тогда и восходило над миром разбитое грехопадением зеркало (приняв вид Чёрного Солнца), и становилось оно символом очередной маленькой смерти Адама.
Но не всё, однако, было так просто в этом ещё более простом (нежели перед грехопадением) мире.
Адам и Лилит расставались опять и опять; но – в мире опять и опять оставалась память о новом сне-отражении; отражения ведь бывают и в Чёрном Зеркале (Солнце); вот одно из этих воспоминаний, пересказ (версификация) сна царя Гильгамеша.
Рассказывают, что привиделся однажды царю в обычном сне – совсем другой сон два в одном); первый – предрассветный и между обычных сновидений легко проходящий (причем – совсем их не тревожа); второй – показывал, из чего составлены сны.
Первый сон во сне начинался с перечисления его царских титулов: назван был Гильгамеш все повидавшим, перешедшим все горы и постигшим премудрость творения земного, и ведавшим о творениях богов; и о том, что принёс Гильгамеш всем нам весть о временах до Потопа, тоже всельстивейше упомянуто было; услыхал всё это царь и не стал хмуриться; но – собрался и стал ожидать он подвоха.
И вот – вместе с этим удивительным изменением царя (что стал себя собирать и – всё собранное – готовить к изменам: на взаимном предательстве держится мир) изменился и сон его: приснилось царю (тем самым сном во сне), что пробудился он посреди прекрасного (жизнь как эстетический феномен бесконечных ристаний) сражения; пробудился, уже весь покрытый чужой горячею кровью.
Не удивился Гильгамеш: жизнь (и смерть) – всего лишь эстетический феномен, повод забавы титаническому герою; а что выскочил он безоружен, так пустое, надолго ли?
Зарычал радостно и люто Гильгамеш и молниеносно отобрал у кого-то из многочисленных врагов секиру, и (не разбираясь, кто есть эти враги) позволил себе замедлиться, давал супротивникам своим увидеть себя оружным: ибо большего наслаждения жаждал!
Если победа (ему! А кому же ещё?) неизбежна, то чем труднее досталась (она), тем слаще (ему).
Итак – подождал; а дождавшись, шагнул в самые-самые толчею и переплетения могучих тел и наисладчайше (аки блудница в притворной страсти) визжащей бронзы; конечно же, очень скоро царь победил.
Только – разметавшийся на царском своём ложе, он из сна посмотрел на себя свысока (победитель на про-спавшего победу); потом – вернулся царь в сон обратно и сравнил свои сны: первый светлый и сон во сне.
Во втором – он увидел себя среди множества трупов и всего в чужой крови (никого из живых вокруг него не осталось); волей неволей царю пришлось вернуться в первый (где перечислялись его титулы); там же, где были лишь мёртвые, сон был составлен из мертвечины.
И сравнил он свои сны. Не понравились они ему оба.
Его раздвоившийся сон был (во всём) подобен его повседневности: (каждый сон) был рассыпан на малые сны (вот как этот, в котором он – куда ни глянь – стоял посреди множества трупов, оставаясь живым); и в каждом сне были только мёртвые; и главный его сон (сон всех снов) был составлен из множества мертвечины.
Он увидел, что (там и сям) огромный и озверевший, стоит он по колени в крови и грязи; и захотелось ему поскорее себя очистить. Тогда – его сон вновь изменился: увидел царь волшебной красоты и хрустальной прохлады озерцо.
Широкими шагами зашагал Гильгамеш. Переступал он через мёртвых; и вот уже через последнего из них перешагнул он. И вынужден был замереть у самой воды; ибо – умывалась в озерце женщина.
Захохотало его сердце. Глазами своими проглотил он её. Прекрасной и стройной была она. С тонкою талией и небольшой нежной грудью. И была вся она открыта для царя, ибо – была она нагой: глаза ее, светлые и рыжие, и с глубинной слепящей зеленью, призывно ему полыхнули.
Тогда, не смотря на всю свою (ещё и усиленную удачным ристанием) похоть, он и окаменел!
А ведь, казалось бы, уже сбросил он (и сам не заметил как) окровавленные и скоромные одеяния свои; и даже отбросил подальше (чужую и – слишком легка!) секиру, и уже сам погрузился в живую воду озерца; по виду своему почти перекинулся он из убийцы в живое.
А ведь уже (пока перекидывался), его глаза уже обладали ею; почти по виду (обличью) перекинулся из убийцы в живое: (такой он был) настоящий царь!
Он умел перекидываться в героя и полубога. Не только затем омывался он в водах, чтобы явить величие и прелесть телесные; надеялся он, смыв с себя все прошлые (тоже царские) обладания на какое-то время сохранить своей кожей – память кожи её, словно бы соприкосновения очертнаний двух душ; но!
Он умел и вернуться (из героя и бога) обратно – если так было надо. Выпрямился он над женщиной (нагой и огромный) во весь свой сказочный рост – и окаменел, как египетская стела в Мемфисе! Остановил героя цвет женских глаз.
А нагая красавица уже улыбалась ему. Уверенно и призывно. И совсем-совсем немного (как мимолетное солнце сквозь хрустальную воду Потопа) снисходительно; а ведь он уже почти касался её! Но ничего не посмел он с ней совершить, царственномогучий отец многим отпрыскам (и по всему Уруку, и обширно окрест его).