Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 59)

Так и стали неизбежны (и нестерпимы) людям – игра (с её тщеславием) и сама смерть в игре (если не удалось доиграться: стать богом или богиней – то есть теми, кто единство разнимает на части, а потом умеет с пользою для себя собирать в нечто не вполне живое.

Казалось бы – при чём здесь Санкт-Ленинград, причём (здесь) – Русский Мир, причём (везде) – Царство Божье? Ответ обычен: ни при чём и во всём. Целостность (целомудрие, целокупность) – во всём; не об этом ли великая и горькая история моего (ныне – самого разделённого) народа?

А при чём тут мой (как и любой) народ? А при том, что он человечен: произошёл от Адама с Евой. И до сих пор – только сны оставались у Адама и Евы (я бы даже сказал, до сегодняшней встречи Яны с Ильей); но – таких встреч на протяжении вечности было без счета и даже с избытком; только сны – и переплетения их снов как сон во сне.

Но стала им обоим душою души и жизнью жизни та, что была прежде Евы: стал Адам повсюду искать её, и всегда стала Ева походить на нее; так они жили – порою искусно творя виртуальности и играя миражами и иллюзиями (то есть подобиями – небывалого своего бытия); так они жили – той жизнью, что лишь однажды явилась во сне.

Обрушивались горы и приходили и уходили племена и народы; но – для Лилит и её Адама ничего не менялось.

Но где-то там, в уже наступившем или – так и не наступившем для Лилит и Адама общем будущем – должен был сказать (ибо – уже сказал и, значит, ещё только скажет) Отец, что «это хорошо».

И хотя – почти не должно было быть на ветхой земле той памяти, без которой бессильна в своем поиске Первая Женщина именем Лилит (не возжелавшая признать для себя ни зла, ни добра, полагая их ветхими), но – сама перекинувшись в ветхозаветного демона.

Демона – что по верованиям семитским посмел похищать у рожениц жизни их новорожденных (и действительно – она похищала)! И ей не надо было для этого что-либо сметь.

Иногда у неё почти получалось – похитить; и тогда – оживала глина под её искусными пальцами; казалось – ещё совсем немного, и предстанет наконец перед Лилит единственно достойный ее первозданный Адам; но!

Адам, познавший так называемые зло и добро, и все раз-два-три-(и так далее) – дробления на части своего мироздания (превратив его в знание) был Адам-раб, смиривший себя этим плоским познанием и редко способный на большее, нежели титанические или боговы игрища; он сам – оставался плоским в своем плоском мирке.

И опять, и опять – ничего у Лилит не получалось – не начиналась с ними двумя новая тайна, День Девятый; но – должен был начаться (и, значит – в чём-то и ком-то уже происходил); ибо (повторю) – должен был сказать (и, значит, уже сказал) Отец, что это хорошо: для Него всё – сейчас, и всё – всегда, а не вчера или завтра.

Иногда и у Лилит это почти получалось – похитить у истины ее истинность; но – тогда и восходило над миром разбитое грехопадением зеркало, обретая вид Черного Солнца (став символом очередной маленькой смерти Адама); не все, однако, было так просто в этом ещё более простом, нежели последствия грехопадения, мире.

Адам и Лилит – расставались опять; зато – в мире оставалась память о новом сне.

– Я вижу, у тебя много досуга, – сказала Яна.

– Наши бессмертия не слишком разнятся, – сказал Илья. – Они временны, но (поэтому) – навсегда.

Еводий. Так как я вижу, что у тебя много досуга, то прошу ответить мне на вопросы, которые, как мне кажется, занимают меня вполне благовременно и уместно. Согласись, что довольно часто, когда я спрашивал тебя о чем-либо важном, ты останавливал меня каким-то греческим изречением, предостерегающим доискиваться того, что выше нас. Но я не думаю, чтобы мы были выше нас же самих. И если я спрашиваю о душе, то ведь никак не заслуживаю ответа: «Что нам до того, что выше нас?», ибо хочу только знать, что такое мы.

Августин. Перечисли коротко, что ты желаешь услышать о душе.

– Что ты всё отсылаешь меня к человеческим мудрствованиям? – сказала Яна Илье. – Сам знаешь, они от лукавства и не всеобщи.

– Да.

Сей– час – они говорили вслух.

Стас (который всегда сей-час) начинал ненавидеть это вслух.

Еводий. Изволь: у меня это подготовлено долгими размышлениями. Я спрашиваю: откуда душа, какова она, сколь велика, зачем она дана телу, какой она становится, когда входит в тело, и какою – когда оставляет его?

Августин. Твой вопрос о том, откуда душа, я вынужден понимать в двояком смысле. Ведь мы можем спросить: откуда этот человек? и тогда, когда желаем знать, где его отчизна, и тогда, когда спрашиваем, из чего он состоит, из каких элементов и вещей. Что из этого ты желаешь знать, когда спрашиваешь то же о душе?

Еводий. И то и другое, но о чем следует знать прежде – предпочитаю оставить на твое усмотрение.

– Я рас-смотрю, – пообещал Стас.

– Мы знаем.

Они ответили – вслух и одновременно. Ибо сей-час – могли быть одно. Но. Не стали. Ибо вспомнилось им тоже – одно:

Сон царя Гильгамеша. Исток власти царей – над царями, исток власти богов – над богами: стало быть, всё сосредоточено в ней – так решались все проблемы морального выбора и всяческих этик на тысячелетия вперед и назад; но – для него (как царя над людьми) все это сиюминутное «здесь и сейчас» становилось исключительно делом частным и тоже сиюминутным.

То есть – именно личным: как и делом того не пробудившегося и неприкаянного в своих снах Адама: того, кто сейчас беспробудно спит под личиной героя.

Потому – царь сказал:

– Да, я так поступил и отдал тебе (Зверю) – всего лишь блудницу; ну а ежели я себе возжелаю (обратно) – той волшебной толики жизни, что – её принадлежность; но – неизмеримо любой её блуд превышает? Да какое там «ежели»; я (уже) – возжелал! Я её у тебя забираю.

Сам не ведал, что говорил (либо ведал; но – переступал): царский дар означает, что царь да’рует (как дыхание жизни вдыхает) часть своей царственности и навеки связует и себя, и того, кому дарят.

– Надеюсь, ты понял меня. Ты отдашь ее мне.

Энкиду показалось – исчезла у него под ногами плоская земля (ибо – выдернули из-под нее китов или какую-либо другую основу), и в возникшей вокруг пустоте (ибо основы – всюду: что вверху, то и внизу и по бокам, и впереди, и позади) на него неслышным камнепадом надвигается на него уже не царский, а божий смех.

Казалось бы – что общего у божьего смеха и божественных логосов? А что нет в мире – ничего, кроме них.

– Но сокрушать, быть может, города Способна и любовь моя! Хоть города – не горы! - Пел крестоносец, забираясь в норы, Где померещилась ему вода в его пустыне. Потом привиделось сошествие с ума - Как бы с горы! И он сошёл в долину. Была вокруг прекрасная сама Природа, для которой всё едино. Была внизу весна, и было дивно. Прекрасное вчера! Из всех отчизн Сберёг он эту! На глазах у всех Из чуда, именуемого жизнь, На волю отпустил он Божий смех. Смех над грехом-ха-ха, над святостью-ха-ха. Над вечною любовью-боже-мой, кочан капустный! Лист за листом снимать пустые потроха, Чтоб стало пусто наконец. Но вот не стало пусто.

Ибо – тело есть (словно бы) рубаха для души; а что же далее? Во что оденем тело? Что будем рвать на звёзды и гроши?

Своё настоящее завтра. Ибо (настоящая) – завтрашняя душа моя есть центр того круга, вокруг которого танцует (и об этом немного впереди) душа сегодняшняя: всеми своими хороводами, вещами, святыми и пророками, и (быть так очень может) богами и даже «своим» пониманием Отца.

Но (сейчас) – сам этот центр круга танцевал вокруг нее, вокруг блудницы Шамхат; тогда – Зверь шевельнулся в душе Энкиду и сказал его губами (и вместо него):

– Не отдам никогда.

Стас – не помнил. Но ему и не было нужды в такой памяти. Иначе он перестал бы пребывать в статичности и стал мучительно смертен (вместо своего мучительного бессмертия, о котором – впрочем – он пока что не ведал, см. Вечное Возвращение I)

Сказал тогда Гильгамеш:

– Ты не желаешь слушать царя, гость незваный? Ты помеха (то есть лишний) в царском моем бытии – вот причина тебя усмирить! И не так, как тебя воплотила блудница, но – по царски сойдясь в поединке! Царь – не ищет блудницу, но – блудница приходит к царю. Докажи, что ты – царь, и награду возьмет победитель.

– Победитель возьмет, – как эхом ответил (ибо эхо отразилось не только от толпы; но – и от земли и от неба!) ему Энкиду, и улыбкою Гильгамеш оценил лаконичность ответа и скинул он облачение царское, и осталось на нем лишь полотно вокруг бедер; тогда сбросил и Энкиду одеяния свои, что по дороге сюда раздобыл грабежом, и остался наг совершенно.

Тотчас им поднесли, по знаку царя, по секире.

Вышли они из дворца. Встали посреди народа, на площади. Немного погодя вышли за ними жрецы и воины вышли; но – последней вышла Шамхат, блудница! Тогда сказал Гильгамеш воинам и жрецам, и народу, но на деле – только к ней обратившись:

– Никто не смеет мешать нам, это царское единоборство: царь являет себя и достоинство царское! И куда бой заведет нас (и будет ли до смерти бой), только самой смерти позволено ведать – смерть, ты слышишь ли царя? Явись получить, что по силам тебе, и дай мне тебе то не отдать, что силы твои превышает: Я тебя приглашаю на площадь.

– Много патетики, – цинично и молча крикнул Стас.

Но именно криком он всё для себя возможное наилучшее (а в мудром цинизме – многое возможно; но – не всё) испортил.