Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 54)
Смерть – улыбнулась Пентаверу. А люди – которых она привела с собой (слуги убитого сыном-Пентавером отца-фараона и – точно так же – уже слуги фараона нового), взяли его (потрясенного красотой этой улыбки) и сумели наложить на него руки, и заново спеленали его, и понесли в помещение для мумификации, и отдали его жрецам, дабы живьем перевели его из живого в мертвые (что сродни нано-обожению).
Смерть – продолжала ему улыбаться.
– Но ведь Золотозубый «убил» тебя, – сказал ей Пентавер.
Или подумал, что сказал.
– Убив фараона, бога-отца твоего, ты (тоже) «убил» меня, – могла бы сказать ему смерть.
Или – могла бы подумать, ибо – «зачем говорить»? Впрочем – и «думать тоже незачем».
«По преданию, Человека сотворил Прометей: сотворил из глины, но только примешал в нее частицы, взятые из разных животных. Желая осчастливить и уберечь свое творение и прослыть не только основателем человеческого рода, но также причиной его распространения и умножения, Прометей прокрался на небо с пучком тростника в руке, зажег его о колесницу Солнца и, спустившись с огнем на Землю, даровал его человечеству. Но, получив из его рук столь великое благо, люди (как говорят) вовсе не обнаружили благодарности. Напротив, они составили заговор и обличили его перед Юпитером. Однако поступок их встретил совсем не тот прием, какого он, казалось бы, по справедливости заслуживал, ибо Юпитеру и другим богам это обвинение доставило большое удовольствие. Они так возликовали, что не только позволили человечеству пользоваться огнем, но и сами поднесли ему дар, из всех даров прельстительнейший и желанный – вечную молодость.»
Здесь интересен так называемый «момент Юпитера» (люди всегда что-нибудь просят у демиурга, у «отягощённого злом»
И вот что я (автор этой почти из-мышленной истории) – вынужден признать: в ней ничтожно мало действия. Исчезающе мало действия. Может быть, в ней вообще нет никакого действия.
Потому что – всё «это» многообразие видимых тело-движений: кровопролитий и кровосмешений – его попросту нет (или – почти нет); и что со всем этим теперь делать. Но (главное) – как прикажете с этим осознанием тело-пере-двигаться.
Верно – вот так же, как Пентавер со своей матерью (младшей царицей). Верно – вот так же, как Орфей со своей Эвридикой; повторю (сам по себе) – здесь интересен языческий «момент Юпитера», словесный момент именования и ложного обожения: Яна – ищет среди мужчин; но – себе не то чтобы ровню своему имени, а как завершение имени любого миропорядка и любого мирохаоса.
А никакого завершения вообще нет. И не только в именованиях.
«Вне себя от радости неразумные люди погрузили дар богов – то есть вечную молодость – на спину осла. По дороге домой осел, которого мучила сильная жажда, остановился у колодца, но змей, приставленный охранять его, не давал ему напиться, требуя в уплату груз, который он нес на спине. Бедный осел принял его условие, и так, за глоток воды, способность вечного обновления перешла от людей к змеям. После того как человечество потеряло свою награду, Прометей помирился с ним, но затаил злобу на Юпитера и, будучи на него в сильном гневе, не счел зазорным провести его, да еще во время жертвоприношения. Заколов (как говорят) двух тельцов, он одну из шкур наполнил мясом и жиром, а другую – костями и, принеся их к алтарю, со смиренным и приветливым видом предложил Юпитеру сделать выбор. Юпитер, питая отвращение к его коварству и неблагочестию, но зная, как следует им противостоять, выбрал шкуру, набитую костями. Позже, раздумывая о способе мести, Юпитер убедился, что наказать дерзость Прометея можно, не иначе как обрушив кары на человеческий род (сотворением которого тот безмерно гордился), и приказал Вулкану создать прекрасную и обольстительную женщину. Когда она была сделана, каждый из богов наделил ее несколькими дарами, за что ее стали именовать Пандорой. Затем ей вложили в руки красивый сосуд, в котором были заключены все несчастия и бедствия человечества и лишь на дне оставалась Надежда. С ним она прежде всего отправилась к Прометею, дабы посмотреть, не захочет ли он взять и открыть его, но осторожный и хитроумный титан этого не сделал.»
– Но ведь Золотозубый «убил» тебя, – повторил Пентавер.
– Да, – поскучнев, согласилась смерть. – Псевдо-золотозубый демон – попробовал. Попытался. (здесь – прямо-таки просится анекдотическое: попытка – не пытка. Правда, товарищ Берия?).
Смерть – совсем не напоминала Пандору, прельстительнейшую из женщин (и даже сосуда с человеческими злосчастьями не было в её руках); но – была она и Пандорой (помимо прочего).
Помимо всего прочего – смерть ещё и была младшей сестрой самой себе, владычицей сновидений.
«Поэтому да будет всем ведомо, что сетования на природу и мастерство весьма угодны богам и тот, кто избирает это, получит новые щедрые награды божественной благодати; и что жалоба на Прометея, пусть он наш творец и повелитель, – жалоба язвящая и злобная, – есть дело более разумное и полезное, нежели безудержное изъявление благодарности: да будет им ведомо, что главная причина нищеты в заносчивости, порождаемой изобилием.
Теперь перейдем к дару, который люди, как известно, получили в награду за свою жалобу, а именно неувядаемый цветок молодости. Из этого, нам кажется, явствует, что древние не теряли веры в существование способов и снадобий, отдаляющих старость и удлиняющих жизнь. Скорее, они причисляли их к давним принадлежностям человечества, которые то по лености и небрежению впоследствии утратило, а не к чему-то такому, чего оно было полностью лишено или никогда не получало во владение. То есть, по-видимому, они хотят сказать, что подобные дары могли достаться человечеству за правильное использование огня, за справедливое и рьяное обвинение и осуждение ошибок мастерства и что не божья благодать обошла их, а сами они обошли себя, поскольку, получив дар богов, они вверили его ленивому и медлительному ослу. Под ослом, видимо, разумеется опыт, существо глупое и мешкотное, чья медленная черепашья поступь породила в древности сетование на то, что жизнь коротка, но долог путь искусства. Что касается меня, то я, конечно же, думаю, что эти две способности – догматическая и эмпирическая – до сих пор не были прочно соединены и связаны друг с другом, но что доставка божьих даров всегда предоставлялась либо абстрактным философиям – легкокрылым птицам, либо непроворному и медлительному опыту – ослу. Впрочем, в пользу осла следует сказать, что он вполне справился бы с поручением, не охвати его по дороге жажда. Ибо если кто-либо полностью поддастся руководству опыта и будет неуклонно продвигаться вперед, придерживаясь некоего закона и метода, и не позволит жажде наживы или почестей охватить себя по пути, и превозможет побуждение опуститься наземь и снять с себя ношу, дабы насладиться ими, – тому, как я твердо уверен, вполне можно было бы вверить доставку новых божественных милостей.
Что касается передачи дара змеям, то эта подробность, по-моему, добавлена просто для украшения, если только ее не вставили в упрек человечеству, которое, подчинив огонь и освоив множество искусств, тем не менее не способно добыть себе того, чем природа сама собой наделила многих других животных.»
И вот теперь – когда спелёнутого Пентавера (со всеми его псевдо-царскими мастерствами и умениями) доставили в помещение для мумификации, он вдруг вспомнил свой сон (который ему был дарован, пока царевич ожидал своего приговора). Приснилось царевичу Пенитаверу, что он царь Гильгамеш.
То есть – почти (ему) единовременник, а теперь – ещё и единоплотец; вот этот сон во сне (виртуальное в виртуальном):
Рассказывают, что привиделся однажды царю в обычном сне совсем другой сон, предрассветный и между обычных сновидений легко проходящий (причём – их совсем не тревожа); но (как и водится при дворе и в другой повседневности) – сон во сне начинался с перечисления его царских титулов.
Назван был Гильгамеш – всё повидавшим, перешедшим все горы и постигшим премудрость творения земного, и ведавшим о со-творениях богов; и о том, что принес Гильгамеш всем нам весть о временах до Потопа – тоже всельстивейше упомянуто было!
Услышал всё это царь – и сразу стал ожидать подвоха. И вот – вместе с этим удивительным изменением царя (который – по царски стал себя во сне собирать и готовить к изменам), сразу же и со-изменился!
Приснилось царю – пробудился он посреди прекрасного (жизнь как эстетический феномен – бесконечных со смертью ристаний) побоища. Пробудился (во сне) – уже весь покрытый чужой горячею кровью; пробудился – как будто из смерти своей народился): как будто бы наяву и в насквозь промокшей одежде выскочил он из бодрящей купели!
А что выскочил он безоружен, так пустое – надолго ли?
Гильгамеш – зарычал радостно и люто. Гильгамеш – молниеносно отобрал у кого-то из многочисленных врагов секиру, и (промедлив – покуда опомнятся и бросятся: ибо большего наслаждения жаждал) шагнул в самые толчею и переплетения могучих тел, и в наисладчайшее визжание разящей бронзы.
Конечно же – очень скоро царь победил; только тогда – разметавшийся на царском своем ложе, взглянул Гильгамеш – из сна на себя и сравнил свои сны, и увидел себя среди множества трупов (никого из живых рядом с ним не осталось)!