Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 38)

Они не дети, Пред ними нечего махать крылом. Они ведь знают, принц, Что добродетель, Погибнет все равно в борьбе со злом. Им зло не нравится. Они, конечно, против. И всё-таки они и не за вас! Они пришли смотреть, Как вы умрёте. Опять умрёте, в миллионный раз. Нет, принц, Вам не дано их огорошить, И ваш удел: стремиться и не смерть. Они помчатся вниз, к своим галошам, Хлопками одобряя вашу смерть. Слова становятся с годами лживы. Сомнения – плохое ремесло. Ошеломите их, останьтесь живы! К чертям спектакль! И пусть погибнет зло.

Тогда Перельман последовал под-сказке и ушёл в свою сказку, и вышел из «своей» смерти (так и не убив её: некого было убивать), и оставил убийц и Роксолану с носом (улыбнувшись им как Буратино).

Но тогда и Роксолана с хероями взяли и убили кого-то другого. Смерть – всегда виртуальна, но и люди часто виртуальны.

Анахорет

Четвёртая часть романа: не об Украине, а об окраинах наших высот

надо за родину повоевать,

сложностью противостоять энтропии

Старость, она же страсть.

В старость возможно впасть. И особенно это проявляется, когда в старости воды поднести некому, но ведь и пить не хочется.

(два связанных эпиграфа)

Когда-то ещё до начала этой истории (отчасти я и изначальный-аутентист) мне довелось принять героем одной моей любви Женский Голос; каково? Голос как отдельная личность! А ведь я не знал тогда о реальной и повсеместной персонификации вещей, пространств, времён, Стихий и даже отдельных телодвижений (отчасти это явление отражено в японском синтоизме).

Но уже тогда вся эта пред-история (о моей любви) сразу обрела имя: В которых жизни больше, чем возможно. В ней я впервые подступился к феномену добавления необходимого к достаточному: души к телу. И только потом, миновав годы, смерти, посмертные видения и (уже – после воскрешения: хождений туда и обратно) – прозрения о продолженных временах моей жизни.

О настоящем продолженном, о продолженных прошлом и будущем.

Замечу, тогда я ещё (сродни шизофрении – такой самосарказм) не числил среди моих ипостасей аутентиста Николая Перельмана, героя романа Что было бы, если бы смерть была; замечу, что это именивание любви (со-беседа с Великой Женственностью) – происходила задолго до торжества и краха нацизма на т. н. Украине.

В ней я был занят частной темой выходы из внутреннего мира во внешний. Любовь к женщине, возгоревшая или затеплившаяся – внутри, но (сразу же) – должна предъявить свою претензию вовне: согласитесь, это самый массовый случай мироформирования!

Человек заглядывает в своё будущее, изменяет его своей любовью к женщине – делая настоящим…

А потом это настоящее будущее изменяет его настоящее прошлое (ещё раз о продолженных временах); что тогда станется с прошлым прошлым или с прошлым будущим, не суть важно: мы имеем дело лишь с настоящим настоящим…

В настоящем настоящем я жил тогда у моря, в абхазских Гаграх (будто есть другие, но – прилагательное напросилось); житие моё (цитата из фильма Иван Васильевич меняет профессию) полностью соответствовало формуле А. С.:

Онегин жил анахоретом: В седьмом часу вставал он летом И отправлялся налегке К бегущей под горой реке; Певцу Гюльнары подражая, Сей Геллеспонт переплывал, Потом свой кофе выпивал, Плохой журнал перебирая, И одевался…

Далее напрашивались море, солнце и пляж. Я, однако же, брался за новостные каналы: шла специальная операция на т. н. Украине. Россия воевала с т. н. Западной цивилизацией, грозившей уничтожить Русский мир и за счёт его ресурсов продлить своё существование; возникала настоятельная необходимость определить: что есть Русский мир.

То, что в это самое время (в продолженном прошлом) аутентист Николай Перельман только-только выбрался из пыточной Правого Сектора (расположенной в подвале украинского под-сознания), оставив там парочку обеспамятовавших свидомитых палачей, не имело никакого значения.

То, что в это самое время (в продолженном настоящем) аутентист Николай Перельман сразу же встретит гарную дивчину-бандеровку, которой (как Адам в раю) даст имя Роксолана (тезку погубительницы будущего Великой Порты, но – эти давние судьбоносности османов нам не интересны); которая дивчина сразу же определит, что перед ней беглый ватник.

Но и это не имело значения! А вот фраза Зинаиды Гиппиус: если надо объяснять, то не надо объяснять – была на все времена (прошлые и будущие, и настоящие продолженные).

Именно нам(!) – не интересен ответ на вопрос: что есть Русский мир? Тот, кто задаётся таким вопросом, никогда не получит на него ответа: такие вещие «вещи» – берут сами. Потому – нет такого вопроса, зато есть вещее знание.

Русский мир – это чувство Бога. А есть ещё Страх Божий – страх потерять это чувство. Обладающий чувством Бога может генетически принадлежать хоть бриттам или бурятам, или даже вымершим неандертальцам; но (по определению Ф. М.) – это русский всечеловек.

Аутентист Перельман (одна из моих ипостасей) – всего лишь попытка дать «техническую документацию» этого самого (персонифицированного) чувства Бога; аутентист Перельман – более прозренческая версия всё того же deus ex machina: расклад невыразимого на «составляющие».

Вот объяснение – какое-никакое: всё, что могу.

Дело, конечно же, безнадёжное: объять необъятное и объяснять невыразимое Но делать его было надо. А потому – и через «не могу», чисто по русски. Ведь настоящим героем всей этой истории является персонифицируемое спасение человечества русскими: оно не то что между строк – оно в немоте меж буквиц.

Здесь, на берегу Русского мира (при таком раскладе) – не столь уж важны СВО или негаданная (пожалуй, так случилось впервые) подготовленность России к смертельной схватке со всем Западным миром; здесь (на берегу Русского мира) – судьбоносны мельчайшие детали того глобального изменения в человеческом мировосприятии.

Я поминал в третьей части о Дороге Доблести (роман Роберта Хайнлайна); речь о знаках на обочине этой дороги, о мельчайших подвижках в быту или смыслах произнесённых слов: возвращаются смыслы к словам или не возвращаются – помогает определить это самое чувство Бога.

Здесь (на берегу Русского мира) – я жил анахоретом: я заключил себя в ритме, слове, гармонии (Поэтика, Аристотель); согласитесь: «в ритме есть нечто волшебное; он заставляет нас верить, что возвышенное принадлежит нам.» Иоганн Вольфганг Гёте.

Вставал я около шести. Лето не задалось. Часто было пасмурно, иногда случалось утренняя гроза. Первым делом я выглядывал в окно и лишь потом приводил себя в порядок. Далее следовали утренние молитвы. Потом я заваривал кофе, брал чистый лист и погружался в мои версификации.

В меру человеческой ограниченности я не версифицировал никаких пространств и времён (по крайней мере, на первый взгляд); где-то шла СВО: Русский мир возвращал себе территории и смыслы; если бы смерти не было (по крайней мере) виртуальной – так бы дальше всё и шло: к неотвратимой Победе.

А вот если бы смерть была, всё обязательно закончилось бы вселенскою катастрофой (описанной ещё на острове Патмос); но – это в мировом масштабе: описывать эти события не надо, они и так у всех на виду!

Я ведь завёл мою речь – чуть дальше жизни: к описанию жизни малой, невидимой и неслышимой, и проявленной в реальности какими-то тонкими контурами. Так же – как за руку взяв (за язык меня никто не тянул), завёл в невыразимое: когда шар проходит сквозь белый лист, и возникает плоская окружность, неявный оттиск большего в меньшем.

Итак, вставал я около шести. Известно: «душа хочет обитать в теле, потому что без него она не может ни действовать, ни чувствовать.» (Леонардо да Винчи)

Поэтому тело своё я старался держать в тонусе. После версификаций (гимнастика ума) я проделывал простейшие гимнастические упражнения (минут на пятнадцать), после чего отправлялся на берег: там, рядом с гранд-отелем Абхазия, имелись старые тренажёры, всё ещё пригодные к использованию.

И только потом я выходил на пляж, к морю… Вы спросите, при чём здесь Русский мир или что было бы, если бы смерть была (не было)? Опять-таки, нет такого вопроса: не случайно я помянул синтоизм.

Самурай, перед тем как совершить сэппуку (яп. 切腹), мог написать стихотворение: «дзисей», «прощание с миром» – особый жанр японской поэзии. Их сочиняли самураи, разбойники и поэты перед лицом неминуемой смерти. В некоторых случаях их писали перед сражением, некоторые – перед казнью, или во время неизлечимой болезни.