Николай Берг – Паштет. Плата за вход (страница 4)
Тут Лёха задумался, как будет Паштет выезжать на мотоцикле из комнаты, и неожиданно для себя проснулся. Хотя минут пять еще тупо смотрел на дверь и на полном серьезе прикидывал, пролезет ли мотоцикл, если его положить боком, или все-таки придется люльку отвинчивать. Сейчас было немножко смешно и стыдно и за сон, и за раздумья о мотоцикле.
– Я прикидывал насчет документов, – сказал Паштет.
– И как?
– Хрень какая-то выходит. Красноармейцам вообще документов не полагалось, кроме двух бланков в смертном пенальчике, так они их или не носили, или не заполняли. Да и не хочу я туда красноармейцем являться. У гражданских паспорт был, но опять же не у всех, и стоит сейчас такой паспорт, как автомат.
– А заново сделать? – заинтересовался Лёха.
– Не из чего. Чего удивился? – Паштет отхлебнул пива. – Материалы сейчас не те совсем. Даже бумага по качеству совсем иная – та такая убогая, что сразу в глаза кидаться всем проверяющим будет. Единственно – справку какую написать или командировочное удостоверение. Хотя по военному времени, если не под немцем сидеть, так лучше вообще без документов. Перемудрить легко. Вон, Гиммлер сам себя наказал – ему бы в штатском, да без документов вообще, а он себе состряпал солдатскую книжку рядового войск СС. Был бы без документов – пропустили бы его амеры, там во взбаламученной и распотрошенной Германии всякий такой люд толпами болтался – и немцы-беженцы, и гастарбайтеры со всей Европы, и освобожденные ост-рабы из СССР – поди всех проверь. Их и не проверяли. А эсэсовцев как раз задерживали. И этого рядового задержали. Просто потому, что зольдатенбух СС у него был – и все. А он еще перепугался и сознался, кто да что. Тут все еще хуже – я себе даже легенду толком не придумал.
Лёха усмехнулся, отодвинул от себя пустую тарелку.
– Тебе лучше всего заделаться администратором театральным.
– Вот ты дал! – по-настоящему удивился Паштет.
– Я серьезно. Профессия совершенно публике не известна, опять же не слесарь и не колхозник, а белоручка-неумеха. С другой стороны – интеллигент-балабол, толку от тебя никакого, вроде как юродивый такой. Притом безобидный. И самое главное – об этой профессии многие в том времени читали и слышали, а вот что делать администратор должен – хрен кто знает! – безапелляционно заявил Лёха.
– Сроду бы не подумал… И, знаешь, не верится как-то, тем более, что все знают о такой специальности.
– Знают, знают. Причем знают, что такая есть, а вот в чем она заключается – это нет. Меня там удивляло, что у них частенько фразочки такие проскакивали. Оказалось, популярная там книжка была «12 стульев». Я ее перечитал между делом. Так там как раз был такой администратор, он еще работал как грузчик, сидел с каплями алмазного пота на лысине, раздавал контрамарки на спектакль. Так что публика не удивится. А тебе и полегче – претензий не будет за пулемет ложиться.
– Как ты рассказывал, там не шибко много пулеметов было, – заметил Паша.
– А я фигурально и образно. Понимаешь, ты вот считаешь, что тогда люди другие были. А на самом деле – они такие же, как мы. Все то же самое. И все различия – в речи немножко, в бытовых нюансах, в среде, так сказать, обитания. А вот глубинное – все то же самое. Черт, не знаю как это понятнее сказать…
– Прям разогнался тебе поверить…
– Ну, мне так показалось, – признался Лёха.
– Помнится, про женщину ту ты совсем иное говорил. Типа, таких днем с огнем не сыскать.
– Ну, всякое бывает… – засмущался бывший попаданец.
Помолчали. Приложились к кружкам. Задумались оба. Лёха – о той, оставшейся в деревне вдовушке, а Паша о своих бедах.
С женским полом у Паштета как-то не складывалось. И да – он был согласен, что самая серьезная диверсия против нашей страны была сделана тогда, когда родителям девчонок и самим девчонкам вложили в головы идиотскую мысль, что все они, неумехи глупые, – не что иное, как принцессы! И что мужчины им должны уже просто по факту того, что родились они женского полу. Избалованные, глупые, жадные и бестолковые, уверенные в том, что они осчастливили мир уже одним своим явлением. Тупые родители, балуя дочек, забывали такой пустяк, что у настоящих-то принцесс папы были королями, имели тысячи подданных и цельное государство под рукой, не говоря уже о всяких пустяках типа фамильных драгоценностей, дворцов и прочего разного. В том числе и идеальной родословной, чуть ли не от Адама. Да и сами принцессы при этом были должны много знать и уметь – начиная от нескольких языков, придворного этикета, геральдики и всякого прочего в том же духе, так еще их учили быть послушными женами и заботливыми мамами. Детишек-то у них было штук по 6–7 в среднем, рожать коронованных наследников было основной обязанностью настоящей принцессы.
И что самое смешное – они были обязаны выйти замуж за того, на кого укажут. Про любовь и собственный выбор вопрос даже не стоял. То есть еще и послушание было их добродетелью.
Нынешние же самозванки не умели ничего, кроме как требовать с мужчин деньги, машины, яхты и авто с шикарными шубами и прочими бриллиантами. Считалось при том, что взамен осчастливленный мужик получит дамскую писечку, что с лихвой покроет все его потери и убытки, но и с этим возникали проблемы, поэтому тупые и жадные бревна с писечками Паштета бесили люто. Чувствовать себя вечным должником и рабом какой-то высокомерной дурищи было не по нему.
И да – складывалась у него мысль, что все-таки тогда женщины и девушки и впрямь были другими, причем весьма изрядно. И целью у них было не насосать на «Лексус», а добиться чего-либо самим. Чем больше он готовился к переходу и чем больше читал про людей того времени, тем больше укреплялся в своей мысли. И только успевал удивляться, читая то про одну, то про другую героиню.
Вот только что поизучал биографию одной из девятнадцати известных женщин-танкисток и только головой от удивления крутил. Девчонка ухитрилась и летчицей стать еще до войны, и танк водила получше мужиков, и в бою отличилась не раз. И выходило, что становилась она такой невероятной фигурой, которая на фоне современных дурочек с селфи по сортирам выглядела уже мифологической величиной, типа настоящей сказочной валькирии.
Тут Паше в голову пришло, что та же Павлюченко[1], или Шанина[2], или сотни других девчонок-снайперш и были как раз настоящими валькириями, унося с поля боя в Хелльхейм сотни арийских воинов по-настоящему, в реале, а не в опере Вагнера.
Чем больше Паштет узнавал про старое время, тем сказочнее оно казалось, причем даже на фоне древних легенд. Вон, у немцев Вайнсбергские жены прославились, которым во время войны гвельфов с гибеллинами добрые враги – так и быть – разрешили выйти из обреченной на уничтожение крепости и вытащить на себе самое ценное для них, что смогут на себе унести. Бабы и вытащили – своих мужей, братьев и сыновей.
У немцев эта умилительная и невероятная история вошла в предания, передаваемые из поколения в поколение.
А наши девчонки во время войны так из-под огня вытащили тысячи раненых мужиков, даже не родственников. Причем без всякого милосердного созерцания врагом, а наоборот – под огнем. Причем, в отличие от вайнсбергских, – с личным оружием раненых. Паштет по себе знал, как трудно волочь здоровенную чужую тушу, а уж тем более с тяжеленным вооружением – довелось на тренировке в армии хлебнуть, восчуял, когда полз с двумя автоматными ремнями в ладони и сползающей со спины тушкой расслабившегося сослуживца. Но все-таки полз, тупо и старательно, словно галапагосская черепаха на кладку яиц. И потом гордился тем, что треть сослуживцев с таким грузом ползти просто не смогли – гребли руками-ногами на одном месте. Как могли такое совершать куда более слабые девушки и женщины, – Паша понять не мог категорически.
И все это каким-то непонятным образом клубилось и смешивалось в сознании парня, создавая особую привлекательность того времени, куда он старательно собирался. Правда, немного смущало одно обстоятельство: побывавший там Лёха больше туда не хотел ни за какие коврижки. Хотя и старался помочь всерьез. То есть – вроде как и хотел? Понять мотивы приятеля Паше было так же непросто, как и свои собственные. Ну, не был он психологом, да и не стал бы раскрывать душу кому ни попадя, потому как был скрытным и стеснительным, что трудно было бы заподозрить в здоровенном мужчине. Хотя был один случай, который странным образом повлиял на мысли Павла.
Глава 2. Старичок (Маленькое путешествие на самолете в недавнее Паштетово прошлое)
Павел терпеть не мог летать самолетами. Боялся до тошноты. Но по работе командировки были основной составляющей, да и до Новосибирска, например, на трамвае не доедешь. Приходилось все время летать, и в моменты ожидания, взлета, болтания в воздухе и посадки было на душе так мерзко, что передать трудно. К тому же Паштету и стыдно было в этом признаваться, ему эта боязнь казалась чем-то недостойным мужчины. Ну, был у него своего рода кодекс мужиковский, по которому он сверял свои поступки и деяния, стараясь не вываливаться за рамки. И то ли рамки тесные получались, то ли он сам не соответствовал требованиям, но как-то все не складывалось. И настроение мерзостнее становилось, и самочувствие хромало, и болеть стал чаще.