Николай Бажов-Абрамов – Жизнь продолжается: Настя. Часть 3 (страница 2)

Задорнов ей только махнул рукою.

– Иди, иди, куда ты собиралась. Нам пока некогда с тобою речь вести.

– Василий, ты не зайдешь потом? Щи я приготовила.

– Потом, Эля. Правда, нет времени,– говорю ей.

Челнинский роддом, куда мы собрались, где лежала Настя, это почти было рядом. Через лес и только. Путь: всего десять километров. Конечно, по асфальту нам бы, не пришлось трястись. Но тогда нам пришлось бы объехать этот лес. Путь тогда бы удлинялся два раза.

«Не беспокойся. Сиди» – сказал мне Задорнов, направляя свой Уазик на лесную дорогу.

Он, видимо, не раз ходил по этой дороге. Знал, как куда повернуть, где подлаживать ветки, чтобы его Уазик не застрял в глубоких колеях. А когда выскочили на другую сторону леса, внизу за полем, показался село Челны. Довольно большое село – большинство с русским населением, но и чувашей было много. Но больницу, которую они имели, сам слышал много раз, они гордились, что имеют такую больницу с роддомом. Длинные руки «деммразей» еще, видимо, не дошли до этой больницы. Функционировала исправно, как и прежде при советах. В этой больнице лежала Настя.

Когда мы подъехали, Задорнов, на правах хозяина, спросил, с ухмылкой.

– Пойдешь один, или мне с тобою?

– Сиди,– бросаю я ему, вздыхая, измученной дорогой. – Сиди и жди. Позову потом, если что сам не справлюсь.

– Как пожелаешь. Могу и сидеть, ждать. Могу и пойти. Настя привыкла к моему посещению. Она знает, когда я к ней приезжаю. И сегодня она меня ждет, – продолжает он ухмыляться надо мною.

– Да хватит тебе!

– Нет, Василий. Обожди. Я сам пойду, а ты тут покоротай немножко. Я не знаю, как она среагирует твое воскресенье. А это надо тебе? Я быстро.

И он ушел в уверенности, что с Настей все хорошо, а я запертый в этой тесной кабине Уазика, остался сидеть. С одной стороны, я, конечно, был благодарен ему, что он первым пошел к Насте. Ну, что я бы мог ей сейчас нового сказать? Если откровенно, я был сейчас, как загнанный волк, обложенный в красных флажках. Какую бы сторону я не пошел, ждал меня, флажок. Еще делаю на лице беспечность. Пот уже капает с моего лица, я почти все взмок от неминуемой встречи. Я сидел на этом придавленном сиденье Уазика, как отмороженный, трясся всеми членами. И слава бога, для меня кошмар, наконец, кончился. Вскоре объявляется и сам, Задорнов.

–Сука! – орет он. – Везет только идиотам. Тебе все, а… Ладно. Все равно тебе меня не понять. Иди! Лучше сама она тебе скажет, кто у тебя родился. Иди! Она тебя ждет. Я все договорился. Подойдешь, тебя там врач будет ждать. Проведет тебя к ней. Хотя это и запрещено, но для тебя сделали исключение. Что сидишь! Иди, вываливайся из кабины!

Почти бегу. А куда это я бегу собственно? Мозг мой вообще перестал что-либо соображать. Но продолжаю трусить по этой дорожке, куда меня привело к приемной. Там меня уже ждал врач. Вырос, как явление Христа, в белом халате, с моих лет, с грустным лицом и заметной бородавкой, у правого хобота носа, мужчина.

– Вы, Василий? – обращается он. – Идем. На – ка. Накинь на себя халат.

Я машинально набрасываю его на плечи, иду, и почему-то трясусь. Не могу понять, почему. Мне с одной стороны, неловко. Ну, кто я для нее? Муж, не муж. Любовник? Да какой я ей любовник? У меня даже к ней, никаких чувств нет. Объяснение я не нахожу, как сформулировать это мое поведение?

–Десять минут,– говорит он, перед какой-то дверью. – Всего десять минут. Сейчас принесут новорожденного. Сам узнаешь, папаша, кто у тебя родился. – И с этими словами он меня чуть не силой толкает в дверь.

К моим взорам открывается маленькая комнатенка. Видимо, это ее одиночная палата, как мне Задорнов по дороге долго хвастался, что он добился для нее отдельное место. Да. У нее деревянная кровать. Довольно даже ничего, для сельской больницы,– отмечаю я, и вижу бледную в нем Настю. Глаза у нее выплаканные.

– Вася,– старается улыбнуться мне она. – Я не ждала…

–Здравствуй, Настя,– одеревенелыми губами шепчу я, не в силах тронуться с места. Я, как оказался в этой ее палате, так и остался стоять у двери.

– Сейчас ребеночка вынесут… – И замолчала. Хотела, видимо, сказать, нашего, но осеклась.

– Можно, Настя, подойти к тебе?

– Я не могу встать. Сейчас не могу. Разрыв у меня большой. Зашили.

У меня от ее слов подкосились ноги. Я, грешно сказать, упал на колени и разрыдался.

–Кому отдать? – смеется сестра, показавшись в дверях с ребенком. – Папе? Или…

– Папе, ему,– тихо говорит Настя. – Вася, прими сына, пожалуйста…

Откровенно сказать, мне стыдно, нет сил, взять в руку ребенка.

– Встаньте. Ну что вы так? – смеется радостно сестра, еще не понимая причину моего нехотения. – Как же вы так? У папаши от радости ноги отказали. Расскажу, не поверят.

Сестра уходит, сунув мне ребенка, мы остаемся: втроем. Мой, сказать язык не поворачивается, сын, который тихо посапывает на моей руке; Настя, которая будто обмерла, вся сжалась в комок, ожидая, что же дальше будет. А я, все еще стою на колени.

Фантазия! Я даже свою девочку только на второй день увидел, и то, как разглядишь ее с третьего этажа, когда жена моя поднесла ее к окну. А тут, я сам себя не понимаю. Солнечные блики уходящего дня слепят мои глаза, и, видимо, я так интересно выглядел в глазах Насти, она, прижала ладонь к губам, фыркнула, засмеявшись.

–Что такое, Настя? – вздрагиваю я от ее неожиданного смеха.

– Ты сейчас глупо выглядишь, растерян.

– Я что каждый день,– перевзмок я все же, заставил себе говорить,– сына на руки принимаю? – Встал с колен, подал ей ребенка. – Покорми его. Губами шевелит. Да и пойду я. Задорнов заждался меня, наверное.

–Побудь еще, а? Хотела тебе сказать, – Настя на миг замолчала, проглотила обиду в себе, этот быстрый мой поспешный собирающий уход. – Я его назову Ильей. Илья пророк, это как-то божественно. Хотела сначала как твоего отца имя. Но имя – Матвей. Не то. Отказалась. Илья, это прапрадедушки имя – двадцать лет царю батюшке он служил, солдатом. Мама, тоже хочет это имя ему дать.

Я так и не дослушал ее, прикрыл за собою дверь. Скверно я чувствовал себя, не понимал, что делал, и объяснение этого у меня не было.

Задорнов встретил меня с ухмылкой.

– Ну как?

– Никак,– говорю ему, нервно, закуривая

– Понять я тебя могу. Это у тебя на лице нарисовано. Что? Неудобно? Семья там, а тут… извини…

–Задорнов, прошу. А то рана от возмущения откроется. Не дергай ты меня сейчас. Ты даже представить себе не можешь, как мне плохо.

–Ошибаешься, Василий. Представить могу. Я уже не тот участковый, который всех хочет сделать счастливыми. Знаешь. Я теперь другой. – И ударив кулаком по баранке руля, выкрикнул. – Душа у меня не успокоится, пока за Михайловича не отомщу!

– Ты в уме?

– Я – то в уме. А ты? Так и оставишь в покое свои раны?

– Честно… Я не знаю. Я просто не знаю, с кем мне воевать, и кого мстить. Они без имени и родства. Как я их найду?

– Ты после ранения, Василий, другой.

– Конечно, Миш. Чуть почку не вырезали, ты еще мне за это упрекаешь.

– Система,– шипит он, – уродливая у нас.

– Какая система, Задорнов! – кричу я уже на него.

– Конечно,– язвительно вторит мне он. – Это ж уму непостижимо. Страну этакую взяли и поделили между собою.

– Задорнов! – кричу я уже. – Страна у нас такая громадная,– я раздвигаю руки по сторонам. – Эту систему, Задорнов, породили еще коммунисты: разделяй и властвуй. В одних местах – рай. К примеру, – зашипел я от возмущения. – Москва, на мази, а на окраинах, так себе. А страна у нас одна. Что не так?!

– Интересно. – Задорнов даже повеселел от моих слов. – Ты все сказал?

–Все.

– Русак, ты, Василий. От мозга до костей. Не зря, недобитый.

– Задорнов!

– Ты мудак, Василий. Ладно. Ты лучше скажи: какое ты решение принял на счет Насти сына? Так и будешь жить?

– И что ты сможешь в данный момент мне посоветовать? К стыду, сказать, я не знаю, а и правда, что будет с Настей и сыном. Не знаю. Так что отстань.

– Что ты взъярился. Я у тебя сейчас никакого ответа не жду. Как сам решишь, так и будет. Поехали, ловелас деревенский.

       *

Обратно, Задорнов меня довез до самого моего родительского дома, высадил, а сам по делам снова отправился по деревне. У него в подчинении три деревни. Это он, как я понял, обязан был объехать, почти с каждым жителем поздороваться, разузнать о житье, – как он мне рассказывал. Такая работа может и интересная, но как я понял, очень уж и нервная. Но и понимал, не каждый может такую работу нести достойно на своих плечах. И, видимо, ему такая работа нравился. После университета, он ведь мог остаться в том же городе, но не захотел, выбрал деревню. Но судя, как он переживает за смерть своего друга, Михайловича, да и прощения успел, говорил, написать о переводе его в мой город, я понял, это всерьез у него. И я, на сто процентов был уверен, что это будет страшным судным днем для тех, кто убил Михайловича. Его невозможно было отговорить. Суды он уже не верит. Поэтому я не знаю, как мне себя повести, чтобы новых насилий не было. Знаю, мои слова ему, просто покажутся пустыми, а если буду настаивать, чтобы он успокоился; просто получу от него грозный окрик:

«Не лез! Теперь моя очередь…»

Да и с Настей у меня не все ладно. Я не смогу, да и не хочу бросать свою семью. Как ей это сказать? Скоро, как уж год, как жена с дочерью в Магадане, у матери. Звал ее приехать, но кричит только в трубку: