Николай Балаев – Туманная страна Паляваам (страница 19)
В коридоре конторы мелькают люди с бумагами в руках, за тонкими перегородками кабинетов трещат телефоны, хлопают могучие пружины дверей. Голоса жужжат, сплетаясь в бесконечный клубок.
Навстречу по коридору от дверей директора прииска идет Веденеев. Гладит широкой ладонью здоровенный рыжий подбородок. Вон как задумался, никого вокруг не видит и меня тоже. А вдруг ему за нас нагорает, что ничего не можем найти?
— Алексей Михайлович!
— Ты зачем приехал? — грозно спрашивает Веденеев. — Кто велел бросать производство?
— Ребята послали за продуктами. И шурфы надо актировать.
— Знаю.
— Бригадир ругается — пробы затарены, лежат уж сколько… Порядок это?
— Завтра пришлю трактор. Все. Вечером увижу — смотри!
Забрав у кладовщика рукавицы, я бегу на почту. Времени уже половина четвертого.
— Вот ваши журналы и газеты, — таращит на меня голубые глаза Наташка. — Я все упаковала, думала отнести на вездеход, а вы сами явились…
— Ты что так смотришь? — спрашиваю я.
— Ничего. Изменились. Коричневый весь.
— Ладно, — смеюсь я. — Бывают же комплименты!
— Тяжело в тундре? — щебечет она.
— Нормально, — говорю я.
— Ах, ни разу не была. Третий год на Чукотке, а все тут. — Наташка стукает кулачком по прилавку. — В тепле, говорят, уюте… «Материк» прямо. Убегу. К себе возьмете?
— Приезжай на праздник в гости. Будешь целых два дня королевой страны Паляваам. А?
— На праздник не могу, уже пригласили, — огорчается Наташка. — Неудобно компанию разбивать, ведь правда же?
— Горе какое. — Я качаю головой. — Тогда отложим.
Кажется, с делами покончено. И пообедать еще есть время.
В столовой я разворачиваю сверток. Поверх журналов лежит тоненькая пачка писем. Одно мне, два Вовке. Все наделены на праздник частичкой далекого тепла, только Ленька… Может, зайти за ответом? Нет, не пойду я туда больше. Бесполезно. Пусть сам едет. Да и не будет ответа, дураку ясно… Что же пишет Ленка?
«Прошло пять месяцев, а мне кажется…»
Мне тоже кажется — сто лет.
«…убегу из дома…»
Теперь все убегают, модно. Что знали раньше о мире? Только то, что он кончается за соседней деревней. А теперь открыли его для всех — вот и бегут. Кто против его красоты устоит?
«…я выбросила духи, чтобы ты чувствовал только мой запах. Глупо, да?..»
Не знаю. Откуда мне знать, что в женских поступках глупо, а что гениально? Прелесть ты, Ленка… Ладно, так и быть, забегу к этой Рите-Маргарите на минутку. Поедем — и забегу. А теперь пора собираться.
— Слышь, ты, — бубнит кто-то за спиной. — Я тебе говорю!..
Мое плечо резко сжимают чьи-то пальцы. Я поворачиваюсь. Ухватив одной рукой спинку моего стула, другой вцепившись в плечо, стоит парень в зеленом, с оленями на груди свитере, в ватных брюках. У него довольно красивое лицо с тонкими, мягкими чертами, но сейчас оно изуродовано злой пьяной гримасой.
— Слышь, — дышит он спиртом. — Ты зачем вчера к Ритке лазил, а? Чего вы там делали? Ну, говори!
— А вы кто такой? — спрашиваю я.
— Погоди, объясню — по гроб будешь знать, падла! Чего ты к ней лазил, спрашиваю?
Он отрывает руку от плеча и растопыренной пятерней хватает меня за горло. Я не могу ни отпихнуть его, ни вырваться — руки заняты журналами и письмами. И, согнув правую ногу, я бью ступней по его коленям. Парень отлетает к соседнему столику, скрипят стулья, дребезжит посуда. Я вскакиваю. Журналы и письма сыплются на пол, но уже не до них — сейчас будет драка.
— А-а-а! — ревет парень.
Он отшатывается от стола ко мне, и в этот момент к нему бросаются ребята, сидевшие рядом. Миг — и его уже нет в зале, угрозы и ругань раздаются на улице, за промороженными стеклами.
— Чего он к тебе? — спрашивает один из парней.
— Не знаю. — Я нагибаюсь и собираю почту.
— Может, со своей бывшей бабой где видел?
— Может.
— Тогда понятно.
— Безобразие, — говорит официантка. — Замучил девчонку. Она уже и на улицу вечером не выходит.
— Ладно оправдывать! — говорит кто-то. — Вам дай волю…
— Вообще, надо с ним что-то делать…
— Законы есть, а у нас привыкли валандаться…
— Его Мишка Гуков к участковому поволок…
— Подумаешь! Опять штрафом отделается…
— Любит он ее…
Я торопливо заворачиваю почту в бумагу и выхожу на улицу.
Ровно в шесть к конторе прииска подкатывает вездеход. В брезентовом кузове ящики с продуктами, мешки свежего хлеба, уголь, обрезки горбыля. Часть нам, часть на «Кабаний». Кое-как в дверном проеме я устраиваю мешок с драгоценными подарками приискового деда-мороза Соцмана.
— Слышал, у тебя схватка была, — смеется Валька.
— Да так… Останови у того общежития.
— Мало, что ли, досталось?
— Пошел ты к дьяволу.
Машина, взревев, скачком бросается вперед, за поселок. Мимо пролетают распахнутые ворота ремонтных мастерских. Там в голубом пламени сварочных аппаратов суетятся вокруг бульдозеров люди. Какой-то человек в ватнике машет крановщику поднятыми руками. Рядом с мастерской, под навесом, цепочкой стынут готовые машины, валяются скрубберы промывочных установок, отсадочные машины, груда транспортерных роликов, рулоны лент. Зима только переваливает на вторую половину, а прииск уже работает в две смены, готовит технику к промывке.
— Тебя встречают? — Валька кивает на ветровое стекло.
У обочины, напротив общежития, маячит тонкая фигурка. Рита. Надо же, узнала, когда идет вездеход! А, впрочем, чего удивляться? Тут, как в деревне, — все и всё знают.
А вдруг она к машине вышла? Просто совпадение…
— Останови! — кричу я.
Валька тормозит. Я выпрыгиваю на снег. Рита стоит, придерживая руками полы шубки. Голова открыта, ресницы и волосы надо лбом в инее.
— Едете? — зачем-то спрашивает она. Ведь и так ясно.
— Да.
— Простите меня.
— Чего там. Вот везу ребятам всякие подарки на праздник, почту с «материка».
— Вы там одни, хорошо, — тихо говорит она, и я слышу в ее голосе тоску и вижу в усталых глазах тоненький, еле заметный лучик надежды.
— Вот, отдайте. — Она протягивает руку с конвертом. — И скажите, пусть больше не пишет. Он даже не представляет, что делают со мной его письма… Я боюсь… Он никогда ничего вам не рассказывал о себе?