Николай Бахрошин – За пять минут до (страница 21)
– Ну-ка останови, Вано, – вдруг приказал он.
– Здесь?
– У церкви.
Джип послушно вильнул к обочине. Следом, видел Бабай, притормозила вторая машина. Он открыл дверь, тяжело сполз с сиденья, размял затекшие ноги. Бросил короткое: «Ждите!» и зашагал к кованой ограде, спиной чувствуя недоумение подчиненных.
Да пошли они!
Небольшую церковку при въезде в город он замечал, конечно, не раз и не два. В городе церкви больше, богаче, их тут вообще много, но эта первая на пути. Явно не новодел, хотя после ремонта. «Храм Воскресения Христова», даже знал Бабай. Или сказал кто-то, или сам мельком прочитал, проезжая.
За оградой он помедлил, оглядывая небольшую ухоженную территорию с елочками и аккуратно стриженными газонами. Снизу церковь подсвечивали прожекторы, делавшие ее больше и значительней, чем при дневном свете.
Без особой надежды Бабай дернул дверь – оказалось, открыто. Он вошел. Запоздало вспомнил, что перед входом положено перекреститься. Перекрестился уже внутри.
В церкви показалось темней, чем на улице, несмотря на свечи перед иконами и приглушенную электрическую подсветку. Тихо и пусто, лишь в углу возилась старая баба, что-то оттирая линялой тряпкой.
И чего он сюда пришел?
– Свечку поставить? За упокой небось? Щас продам, – невнятно прошепелявила баба, не оборачиваясь.
– Почему сразу за упокой? – нахмурился Бабай.
– Тогда – за здравие. Щас продам.
Навязчивость сервиса заставил его улыбнуться. Все правильно, пришел – купи. Даже не станешь пенять на новые времена – торговый дом «Бог, Сын и Дух Святой» третье тысячелетие держит рынок бессмертия.
Баба, наконец, оторвалась от тряпки.
– Давать свечку-то? Купишь?
– Ты кто, старая? – снисходительно спросил Бабай. И только тогда рассмотрел, что перед ним мужик. И не старый, просто как кукла закутанный. Где только собрал тряпье…
– Х… – тот неожиданно подавился, заперхав горлом. Глянул на посетителя неожиданно цепко. – Харон меня кличут.
Прозвучало все так же невнятно, но Бабай расслышал. Вздрогнул всем телом, как от удара током.
Харон! Перевозчик душ в царство мертвых!
– Харон… – растерянно выдохнул Бабай, чувствуя нехорошее движение в животе и ватную слабость в ногах.
Этот, в тряпье, вдруг еще раз хекнул, разинул пасть во всю ширь. Как показалось – огромную нечеловечески, с частоколом желтых кривых зубов. Бабай отпрянул.
Тряпочный вдруг запустил себе в рот всю свою немалую пятерню. Поковырялся там и извлек что-то розовое, слюнявое. Осмотрел с интересом.
Бабай не сразу сообразил, что это жвачка. Всего лишь большой ком жвачки…
– Ты чего? Какой еще Харон? Мирон я! Мирон – божий человек, так меня кличут, – сказал уже другим, вполне отчетливым голосом.
Вот козел тряпочный! А напугал-то…
Бабаю захотелось выругаться в полный голос. Но церковь все-таки… Нет, правда, чего он так испугался? Рассудить – откуда в христианской церкви объявится типаж из античной мифологии? Снится дурь всякая, еще это… Сам себя запугал до умопомрачения, вот и мерещится.
Да, странный мужик, подумал Бабай, успокаиваясь. Русь-матушка испокон веков богата на странности, все больше в сторону убогости и юродства… Зачем приперся? Чего хотел здесь найти?
– Что, Мирон, священник есть в церкви? Или поздно уже?
– К чему тебе?
– Поговорить хотел.
– Поговорить, поговорить… Много вас, разговорщиков ходит, – неприветливо проворчал Мирон, забавно, по-детски, сунув за ухо жвачный ком. – Нету батюшки. Третий день уже нету. Болеет. – Он выразительным мужским жестом щелкнул себя по горлу.
Это было так неожиданно, что Бабай неприлично хрюкнул, подавился смешком.
– Разве можно ему?
– Нельзя, понятное дело. Никому нельзя. Тык все делают.
– Ясно… Бесы батюшку одолели.
– Дурь батюшку одолела! – категорично определил Мирон. – Неча на бесов всю дурь сваливать, привыкли тоже, чуть что – бесы, бесы, а сами вроде как ни при чем… Ты, значит, Бабай?
Бабай снова вздрогнул. Такой популярности в городке Скальске он точно не ожидал. И прозвучало как-то обидно, отметил он.
Бабаем он был уже четверть века и ничего против не имел. Наоборот, нравилось – бабайками детишек пугают, а Бабаем – взрослых. Но этот юродивый (кто же еще?) ухитрился сказать, как сплюнуть.
– Ты вот что, старый… – начал он грозно. И не закончил, не зная, что сказать. В самом деле, не материть же убогого прямо посреди церкви.
Божий человек вдруг прищурился на него и заговорил быстро, остро, словно гвоздем по стеклу царапал:
– Тоже все на бесов пеняешь, да, Бабай? Время бесовское пришло, так думаешь? А нет никакого времени, его вообще нет – времени-то! Не пеняй зря, оглянись за спину, там дьявол стоит, ухмыляется. Оглянись и убей его! А не убьешь, он тебя убьет и съест, вижу!.. – Юродивый (точно юродивый!) для убедительности ткнул в его сторону корявым пальцем. – Убьешь дьявола, тогда приходи. Свечку продам, – закончил он неожиданно.
Бабай инстинктивно отстранился. Палец – грязнее грязи, в слюнях, коснется еще. Он уже открыл было рот – рассказать убогому, в какое место засунуть свечку. Но вовремя одернул себя. Просто глянул мрачно, развернулся и пошел к выходу, храня презрительное молчание. Дать бы ему промеж глаз! – кипело в душе. Только это уж совсем как-то – зайти в церковь, забыть перекреститься, юродивому наварить промеж глаз… И свечку не купить… И смех и грех.
Нет, ну что ж за страна такая – работать никто не хочет, а зато праведников – на каждом углу пучок! Хотя при чем тут страна?..
Сходил, называется, утешил душу! – все еще злился Бабай, возвращаясь к джипу. Харон, мать его… Убей дьявола, надо же… Кстати, кого это убогий имел в виду? Уж не Закраевского ли? – вдруг пришло в голову. Даже не сообразил сразу… Нет, ерунда, быть не может! Так, для красного словца завернул, кукла тряпочная. Божий человек, его дивизию…
Религия – опиум для народа! – мстительно припомнил Бабай.
Ребята курили возле машин.
– Куда теперь, шеф? – спросил Луцкий.
Бабай зло покосился на него. На миг показалось, и этот ехидничает. Нет, показалось, у Вано в голове лишь одна извилина, да и та скручена в баранку… Внезапно его осенило:
– Давай-ка, Вано, рули в морг. Где местный морг, знаешь?
– У больнички небось, где ему еще быть. Найдем, шеф.
– А чё мы в морге забыли? – спросил Леха Федоров.
– Глянем. Чуйка у меня екает – что-то не то здесь.
Бабай опять вспомнил исчезающие за спиной ступени. Вспомнил еще одно, что ускользнуло при пробуждении, – одет он был не так в этом сне. Не обычные майка-джинсы, мятые и мягкие, а ткань на теле грубая, жесткая, заскорузлая, поверх нее на плечах и груди – тяжелое железное плетение кольчуги… Нет, но это-то к чему? Мало ему загадок, еще собственные мозги пошли кренделями вприсядку…
– Ну чего стоим, чего раскорячились?! Поехали уже! – зло гаркнул Бабай.
– Должен вас разочаровать, господа, – разводил руками санитар морга. – Нет у меня ваших, вчера-сегодня никого нового не поступало.
Разочаровать – интересное слово в данном случае, подумал Бабай. Вежливость с привкусом формалина. Или он хохмит так, по-своему?.. Бабай мрачно посмотрел на санитара. Веселый слишком. И вроде не пьяный. Молодой, выбрит чисто, пахнет хорошим одеколоном, под халатом – стильный однотонный галстук. Просто менеджер среднего звена на престижной должности.
Хотя, по местным меркам, может, и на престижной. Смерть инфляции не мает, как любил говаривать Костя Сурин, Сура, бывший подельник по рэкету. Теперь сам убедился – мает или не мает, закопали Суру лет десять назад. Или больше уже? Летит время…
– А где они есть? – спросил Бабай.
– Так разве я знаю? Где-нибудь…
– Ты узнай, уважаемый! Сходи и узнай, только мигом!
Санитару с ходу сунули в карман халата пятитысячную купюру. Пусть отрабатывает, гробовых дел менеджер.
Ушел. Вернулся действительно быстро.
– Узнал, господа, все я для вас узнал. Друзья ваши в реанимации, сегодня поступили как раз. Двое. Избиты сильно, состояние тяжелое, оба пока в бессознательном состоянии. Доктор говорит, как под молотилку попали… Хотя не мои клиенты, нет. Доктор говорил – выкарабкаются, скорее всего.
Бабай слушал его и молчал. Рядом сопел перебитым носом Федоров.