Николай Анциферов – Душа Петербурга (страница 35)

Этот красный цвет – красным пьяным карликом мелькает в сумраке умирающего дня среди образов смерти.

Пьяный красный карлик не дает проходу, Пляшет, брызжет воду, платья мочит. Карлик прыгнул в лужицу красным комочком, Гонит струйку к струйке сморщенной рукою. Красное солнце село за строенье. А вверху – на уступе опасном — Тихо съежившись, карлик приник, И казался нам знаменем красным Распластавшийся в небе язык. …Кто-то небо запачкал в крови. Кто-то вывесил

Но пурпуровый цвет не только мотив зловещего заката. Странным образом он рассеян в Петербурге повсюду, словно в Севилье или в Неаполе.

По улицам ставят «красные рогатки», в окнах цветы пунцовые. Одежды все красные; рыжее пальто, красный колпак, красный фрак, «кто-то в красном платье поднимал на воздух малое дитя»… «А она лежала на спине, раскинув руки, в грязно-красном платье на кровавой мостовой…» Еще раз подчеркивает поэт (там же). «Вольная дева в огненном плаще» (Иду – и все мимолетно). И видение этого-города:

С расплеснутой чашей вина На Звере Багряном – Жена…

Нельзя видеть в этом повторяющемся ударении на этом звучном русском слове случайность. Слишком он чужд Петербургу, зримому плотским взором.

В этом городе вечерних содроганий, ветров и зимних пург – красный цвет – цвет страсти в сочетании с зловещими закатами – окрашивает город предчувствием великих потрясений.

Только два стихотворения посвящены А. Блоком непосредственно характеристике Петербурга («Снежная Дева» и «Петр»).

Из дикой дали в город Петра пришла Снежная Дева, «ночная дочь иных времен».

Ее родные не встречали, Не просиял ей небосклон. Но сфинкса с выщербленным ликом Над исполинскою Невой Она встречала легким криком Под бурей ночи снеговой.

Снежная Дева не только дочь иных времен, но и стран далеких.

Все снится ей родной Египет Сквозь тусклый северный туман.

Ее образ неясен. Может быть, эта пришедшая с берегов Нила дева все та же Вечная Дева, что являлась Владимиру Соловьеву, сначала в Москве, потом в Лондоне и, наконец, под полно-звездным небом пустыни Египта. Во всяком случае, это все тот же образ Прекрасной Дамы в новой своей ипостаси:

И город мой железно-серый, Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла, С какой-то непонятной верой Она, как царство, приняла. Ей стали нравиться громады, Уснувшие в ночной тиши, И в окнах тихие лампады Слились с мечтой ее души. Она узнала зыбь и дымы, Огни, и мраки, и дома — Весь город мой непостижимый — Непостижимая сама.

В этом замечательном отрывке А. Блок выявляет свою связь с Петербургом. Дважды называет его своим городом. Город Петра представляется ему целым миром, как некогда для Гете был Рим. Но Петербург должно принять, как и саму Россию, только верою, непостижимой верою. Тайна объемлет и Снежную Деву, и самый город, да и сама тайна непостижная. Петербург – царство мистерии. И в нем, как и по всей Руси, гуляет ветер среди мглы. Ветер, космическая сила, предвестник рождения.

В этом царстве Снежной Девы есть рыцарь: Медный Всадник, страж непостижимого города.

Он спит, пока закат румян, И сонно розовеют латы, И с тихим свистом сквозь туман Глядится Змей, копытом сжатый. Сойдут глухие вечера, Змей расклубится над домами. В руке протянутой Петра Запляшет факельное пламя.

При мерцающем его свете начинается мистерия, жуткая ночная сказка, и вместе с тем такая обыденная, но полная «пошлости таинственной».

Зажгутся нити фонарей, Блеснут витрины и тротуары. В мерцанье тусклых площадей Потянутся рядами пары. Плащами всех укроет мгла, Потонет взгляд в манящем взгляде. Пускай невинность из угла Протяжно молит о пощаде! Бегите все на зов! на лов! На перекрестки улиц лунных! Весь город полон голосов Мужских – крикливых, женских струнных!

Это все та же хорошо знакомая нам суета сует «Невского проспекта», «где все обман, все мечта, все не то, что кажется». Ночная жизнь города полна волнующей жуткой тайны. В недрах ее распускается ночная фиалка, лиловый цветок. Среди хаоса этого мелькания в величественном покое возносится Медный Всадник, гений Петербурга, царящий над неумолчно шумящим городом.