Николай Анциферов – Душа Петербурга (страница 29)

Ты стоишь, на грудь склоняя Лик духовный, лик страдальный, Обрывая и роняя В тень и мглу рукой печальной Лепестки прощальной розы… Вот и ты преобразилась Медленно… В убогих ризах Мнишься ты в ночи Сивиллой… Что, седая, ты бормочешь? Ты грозишь ли мне могилой Или миру смерть пророчишь?

Подобная менадам, в желто-серой рысьей шкуре, под дыханием города смерти преобразилась в вещую Сивиллу. Апокалиптическим явлением Медного Всадника завершается видение:

Приложила перст молчанья Ты к устам – и я сквозь шепот Слышу медного скаканья Заглушенный тяжкий топот. Замирая, кликом бледным Кличу я: мне страшно, дева, В этом мороке победном Медно-скачущего гнева. А Сивилла: чу, как тупо Ударяет медь о плиты… То о трупы, трупы, трупы Спотыкаются копыта…[107]

Не душа ли это самого поэта с пламенеющим сердцем, напоенным лучами солнца Эллады, в этой призрачной Пальмире стала вещею Сивиллой?

Поэт поселился с Сивиллой – царицей своей. «Над городом-мороком – смурый орел с орлицей ширококрылой». Зачем отступились они от солнечных стран ради города-морока? «И клегчет Сивилла: зачем орлы садятся, где будут трупы»? («На башне»).

Другой поэт дионисиевского духа, Иннокентий Анненский, пророчески возвещает гибель Медному Всаднику от нераздавленной змеи.

Его город – проклятая ошибка. У него нет прошлого, нет поэзии, нет святынь. Сочиненный город поддерживает свое бытие насилием и кровью. Гибель его неизбежна. И все же в этом проклятии нет ненависти, а скорбь, рожденная сознанием непонятной связи с роковым городом.

Желтый пар петербургской зимы, Желтый снег, облипающий плиты… Я не знаю, где вы и где мы. Знаю только, что крепко мы слиты. Сочинил ли нас царский указ, Потопить ли нас шведы забыли? Вместо сказки в прошедшем у нас Только камни да страшные были. Только камни нам дал Чародей, Да Неву буро-желтого цвета, Да пустыни немых площадей, Где казнили людей до рассвета. А что было у нас на земле? Чем вознесся орел наш двуглавый? В темных лаврах гигант на скале Завтра станет ребячьей забавой. Уж на что он был грозен и смел, Да скакун его бешеный выдал: Царь змеи раздавить не сумел И прижатая стала наш идол. Ни цветов, ни чудес, ни святынь, Ни миражей, ни грез, ни улыбки! Только камни из мерзлых пустынь Да сознанье проклятой ошибки. Даже в мае, когда разлиты Белой ночи над волнами тени, Там не чары весенней мечты — Там отрава бесплодных хотений.

Все эти отдельные отклики сознания, вызванные Петербургом, группируются вокруг определенного центра – судьбы города.

З. Гиппиус, Ип. Анненский и Вяч. Иванов только затронули эту тему рядом выразительных образов – Д. С. Мережковский, а вслед за ним Андрей Белый и А. Блок стремятся раскрыть ее во всей полноте.

Три момента судьбы Петербурга отмечены в творчестве Д.С. Мережковского: 1) создающийся город («Петр и Алексей»), 2) Петербург в апогее своего развития («Александр I») и 3) закат города («Зимние радуги», сборник «Больная Россия»).

«Игла Адмиралтейства в тумане тускло рдела от пламени пятнадцати горнов. Недостроенный корабль чернел голыми ребрами, как остов чудовища. Якорные канаты тянулись, как исполинские змеи. Визжали блоки, гудели молоты, грохотало железо, кипела смола. В багровом отблеске люди сновали, как тени. Адмиралтейство похоже было на кузницу в аду».

В Адмиралтействе, в этом центре нового города, стягивающем к себе все линии его, словно совершается таинственная, подземная работа, созревает будущее города. Дается образ его доисторического бытия, полного действия вулканических сил.

«Вдруг все изменилось. Петербург видом своим, столь не похожим на Москву, поразил Тихона. Целыми днями он бродил по улицам, смотрел и удивлялся: бесконечные каналы, перспективы, дома на сваях, вбитых в зыбкую тину болот, построенные в ряд, “линейно”, по указу “так, чтобы никакое строение за линию или из линии не строилось”, бедные мазанки среди лесов и пустырей, крытые по-чухонски дерном и берестою, дворцы затейливой архитектуры “на прусский манир”, унылые гарнизонные магазейны, цейхгаузы, амбары, церкви с голландскими шпицами и курантным боем – все было плоско, пошло, буднично и в то же время похоже на сон. Порою в пасмурные утра, в дымке грязно-желтого тумана, чудилось ему, что весь этот город подымется вместе с туманом и разлетится, как сон. В Китеже-граде то, что есть, – невидимо, а здесь, в Петербурге, наоборот, видимо то, чего нет; но оба города одинаково призрачны. И снова рождалось в нем жуткое чувство конца».

Этот отрывок дает возможность определить традицию Д. С. Мережковского. Здесь не только развита тема призрачности и фантастики, будничности и пошлости, но заимствован целиком образ Ф.М. Достоевского: город исчезающий, как утренний туман («Подросток»). Однако здесь ясно звучит и новый мотив судьбы и апокалиптическое чувство конца.