Полина вспыхнула. Покраснела, потом, тщательно подбирая слова, тихо произнесла:
– Василий Сергеевич, давайте договоримся сразу. Если вы успеете написать рассказ к сроку, я заплачу вам пятьсот долларов. Ровно пятьсот! Но за это, пожалуйста, пообещайте мне, что сразу после того, как я заберу рассказ, вы забудете о нем. И еще. Вы должны строго следовать сюжету и не спорить со мной. Даже по пустякам… Договорились?
Подождав, когда Романов обдумает выдвинутые условия, Полина снова улыбнулась. Стараясь не быть чересчур ехидной, спросила, не многого ли она требует от него.
Романов молчал. То и дело путаясь в цифрах, он переводил доллары в рубли и прикидывал, на какой срок ему хватит этих денег. По самым скромным расчетам выходило, что если не шиковать – месяца на два, на три, а если при этом разумно экономить – больше.
– Если я вас правильно понял, это должен быть короткий рассказ?
– Да, небольшой.
– Ну что ж! – согласился Романов. – В конце концов, что бы там эстеты ни говорили, но главное в литературе – не то, о чем пишешь, а то, как.
Он весело рассмеялся и предложил Полине перейти на кухню.
Ему было хорошо. За чаем, слушая вполуха дурацкий рассказ о том, как один большой жулик украл у другого большего жулика большие деньги, Романов думал о Полине. Ему казалось, что он знаком с нею уже тысячу лет, и потому была какая-то, на его взгляд, дикая несправедливость в том, что они всё еще не настолько близки между собой, чтобы она в разговоре с кем-то другим могла случайно обронить: «У меня есть близкий друг… Его зовут Василий».
Несмотря на то что давно стемнело, Романов продолжал сидеть на диване и смотреть в черный экран телевизора.
«Везет же некоторым! – думал он о Полине. – Один хороший друг ее одевает, другой – пишет рассказы, третий – печатает их в журнале, а она ходит от одного к другому, собирает дань и улыбается».
Вспомнив об обещанном гонораре, Романов нехотя встал с дивана. Сел за письменный стол, включил настольную лампу, достал из ящика чистый лист бумаги, вставил его в пишущую машинку и после длительного раздумья написал первую строчку:
«Журналист Александр Матвеев, как и большинство нормальных журналистов, часть гонорара обычно пропивал».
Дважды перечитал фразу, поморщился. Хотел зачеркнуть, однако, подумав, решил: сойдет и так – и принялся писать дальше.
«Получив в бухгалтерии деньги, он вышел из здания редакции. Постоял возле подъезда, покурил и направился пешком в ресторан „Вечерние огни“ – единственное питейное заведение города, в котором еще не бывал…»
Романов писал всю ночь. Он настолько увлекся этим занятием, что не заметил, как наступило утро. Оторвав голову от стола, поглядел в сторону окна и выключил ставшую ненужной лампу. Встал, несколько раз присел, разминая затекшие ноги, и после некоторого раздумья отправился спать.
Однако сразу заснуть не удалось. Написанные за ночь фразы, не давая расслабиться, продолжали крутиться в голове и слагаться в придуманный Полиной сюжет…
«В ресторане было сумрачно. Двигаясь в поисках свободного столика, Матвеев увидел в углу зала своего школьного товарища Юру Головина. Юра сидел один и грустно глядел на сцену, где полуголые танцовщицы азартно отплясывали ламбаду.
– Привет, Башка! – перекрикивая звуки музыки, радостно воскликнул Матвеев.
Головин недовольно поднял голову. Узнав в атлетично сложенном сорокалетнем мужчине своего бывшего одноклассника, вскочил на ноги и, улыбаясь во весь рот, стиснул Матвеева в своих объятиях.
– Глазам своим не верю! Ты ли это, Санек?
– Я.
– А так сразу и не узнаешь! Хорошо выглядишь, чертяка!
– Ты тоже.
– А… – махнул рукой Головин. – Бывало и лучше.
Пригласив Матвеева за стол, Юра наполнил рюмки.
На радостях они выпили одну рюмку, вторую, третью… Головин захмелел. Оперевшись на спинку стула, он посмотрел на Матвеева и громко рассмеялся.
– Ну, рассказывай, Санек. Как живешь, где, с кем… А я, если хочешь знать, живу с твоей бывшей подругой.
– С Ириной Каюмовой?
– Не забыл еще, как звать-то ее, а?
Матвеев не забыл. Он вынул сигареты, посмотрел на сцену, где танцовщицы поочередно исполняли танец живота, и перевел взгляд на Головина.
– Ну а ты как живешь? – меняя тему разговора, спросил он. – В смысле – не с кем, это я уже понял, а в смысле – чем. Чем занимаешься?
Головин приложил к губам указательный палец.
– Тсс! – зашипел он. – Ты про Тяжа что-нибудь слыхал?
Матвеев, тоже слегка опьяневший, отрицательно покачал головой.
– Ну! – неодобрительно загудел Юрка. – Это же та-а-акой авторитет!
Александр пренебрежительно махнул рукой.
– Я тоже у себя в редакции авторитет. И что? Спроси здесь, в ресторане, знает ли кто Матвеева? – Матвеев покачал указательным пальцем. – Скажут: не знаем мы такого и знать не хотим. Давай выпьем!
– Погоди. – Головин отстранил протянутую ему рюмку. – Тебе про белогорских что-нибудь известно?
– Это про тех, кто бандиты?
Головин усмехнулся.
– Пусть будут бандиты. Так вот, Тяж там самый главный. А я у него водила… Катаю его на „Мерседесе“. Понял?
Матвеев с удивлением посмотрел на Юру Головина. Расстроенно покачал головой.
– Так ты, Башка, в криминал подался?
– Давай выпьем! – Головин опрокинул в себя полную рюмку и, внимательно посмотрев на Александра, усмехнулся. – Так ведь, милый, не только известным журналистам по дорогим кабакам шастать хочется.
В этот момент к их столику подошел хорошо одетый длинноволосый, солидный мужчина лет пятидесяти. Он поманил Головина пальцем и тут же, не дожидаясь, когда тот встанет из-за стола, направился в сторону фойе.
Головин вскочил и поспешил за ним.
Назад он вернулся минут через пять. Вытерев пот со лба, залпом выпил рюмку. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и свободно вздохнул.
– Знаешь, кто это? – спросил Матвеева. – Самсон! В миру – Петраков Сергей Захарович.
– Самсон? – задумался Александр. – Кажется, я где-то уже слышал это имя. Это вроде тоже какой-то бандит, да?
– Ну уж он-то точно не бандит, – возразил Головин. – Может, и был им когда-то в молодости… то есть точно был, а сейчас, запомни, это уважаемый в городе бизнесмен. Ему, кстати, этот кабак принадлежит.
Матвеев задумался.
– Да, да, припоминаю, наша газета что-то писала об этом. Сначала ресторан „Вечерние огни“ вроде принадлежал какому-то бедолаге… не помню, как его звали. Потом при загадочных обстоятельствах бедолага погиб, а кабак перешел в собственность фирмы, фактическим владельцем которой являлся бизнесмен то ли с тремя, то ли с четырьмя судимостями… Смотри-ка ты! – удивился он, поворачиваясь вслед ушедшему Самсону. – А по его виду и не скажешь.
– Так ведь тюрьмы, этапы, лагеря – всё в прошлом. Теперь это уважаемый в обществе человек, меценат. Кстати, не удивлюсь, если окажется, что он единственный в городе бизнесмен, кто исправно платит налоги с легального бизнеса.
– А что, – спросил Александр, – есть еще нелегальный?
Головин удивленно посмотрел на него.
– А для чего, по-твоему, он кормит такую ораву бойцов… Но тсс-с… – Юра еще раз приложил указательный палец к губам. – Что-то я слишком разболтался… Да еще перед журналюгой.
– Да ладно, тебе, Башка, – обиделся Матвеев, – ты же знаешь, я на эти темы не пишу… И вообще, если хочешь молчать, давай будем молчать. Но только не выёживайся ради бога! Я тебя прошу!
Головин рассмеялся. Взяв в руки графин, налил в знак примирения Александру водки чуть больше, чем себе, и предложил выпить.
Теперь уже Матвеев отстранил протянутую рюмку. Спросил, чего Самсону от него надо.
Головин задумчиво посмотрел по сторонам, словно решая, стоит ли говорить об этом, потом показал взглядом на ширмы, отделяющие кабинеты от общего зала, и прошептал:
– Тут между Тяжем и Самсоном непонятки возникли… Решить им кое-что между собой надо. Вон там они сидят.
– Ты давай не увиливай, – продолжал настаивать Матвеев. – От тебя-то чего ему надо… Ты, водила с Нижнего Тагила?
Головин хитро усмехнулся.
– Я так думаю, что они там у себя решили выкурить трубку мира.
