Николай Андреев – Марионетка (страница 17)

– Чего чаво?

– Я говорю, посылочку-то чаво не берешь?

Повысив голос, она, подслеповато щуря глаза, недоверчиво уставилась на бейсболку.

– Вроде, сказывали, мальцу в красной шапчонке отдать. Аль не тебе?

Подросток опешил. Первым его желанием было отказаться от пакета. Однако, подумав, он пришел к мысли о том, что, скорее всего, чего-то не понял из объяснений мужика, заплатившего ему за доставку пакета, и потому решил не торопиться.

Пожав плечами, он равнодушно произнес:

– Если полиэтиленовый, вроде книжки, значит, мне.

– Палитеновой, палитеновой, – радостно закивала старушка.

Она засунула руку в корзинку и вытащила оттуда плотно запакованный сверток.

– А ты не обманывашь? – перед тем как отдать его, еще раз подозрительно посмотрела на паренька.

Паренек ответил, что лучше б ему провалиться, чем солгать.

– Ну, коли не врешь, бери.

Забрав пакет, паренек попрощался со старушкой и неспешно направился дальше.

Перейдя остановку, не оглядываясь, он зашел в здание вокзала. Прошел как ни в чем не бывало мимо ручной камеры хранения, постоял в задумчивости перед информационным табло, посмотрел на часы, ахнул и, выбежав на перрон, заскочил в отправляющуюся с первого пути пригородную электричку.

Через минуту электричка тронулась. Паренек, вытирая пот со лба, прошел вглубь вагона и встал в проходе напротив окна. Дождавшись, когда бараки и ветхие домишки, расположенные вдоль пути и являющиеся непременной частью российских железнодорожных станций, скроются из вида, протиснулся вплотную к окну. И в тот момент, когда электричка пересекала автомобильную дорогу, выбросил оба пакета в открытую фрамугу. Окинул высокомерным взглядом пассажиров, недоуменно наблюдающих за его действиями, и, небрежно отряхнув руки, полез в карман за семечками.

Нервно постукивая кончиками пальцев по ободу руля, Романов сидел в своем автомобиле у железнодорожного переезда и ждал электричку. В нетерпении поглядывая на часы и еще раз просчитывая все возможные варианты, он внезапно поймал себя на мысли о том, что уже не хочет, чтобы его план удался. Вся эта затея с деньгами Самсона показалась ему такой глупой, а самое главное, настолько непредсказуемой, что ощущение надвигающейся опасности с новой силой охватило его.

«Что я делаю? – подумал он. – Я, поэт, рискуя жизнью, сижу, как какой-то авантюрист, в засаде и надеюсь выцарапать деньги у тех, кто за тридцать тысяч долларов сотрет в порошок с десяток таких, как я. Зачем мне это?» – Удрученно покачав головой, Романов понял, что боится. Боится всего: Самсона, Мусы, Головина, преследующего его после смерти, боится выйти из машины для того, чтобы поднять выпавшие из промчавшейся мимо электрички пакеты, боится того, что последует за этим, и того, что последствия окажутся совсем не такими, какими он их представляет.

«Ну зачем мне это?» – снова подумал он.

Вдруг Романов увидел, как дежурный по переезду, давно не бритый и, кажется, не совсем трезвый мужичок лет шестидесяти, сидя на высоком крыльце будки, встал на ноги и, закрывая ладонью от солнца глаза, принялся с живым интересом разглядывать валяющиеся рядом с шлагбаумом пакеты. Затем он опустил ладонь, жуликовато посмотрел по сторонам, развернулся и, быстро переставляя ноги, стал спускаться по крутым ступенькам лестницы вниз.

«Ну вот, – подумал Романов. – Не хватало в довершение всего еще и деньги потерять».

Он решительно вышел из автомобиля. Стараясь не смотреть на мужичка, первым подобрал пакеты, вернулся в машину и завел двигатель.

Отъехав от железнодорожного переезда несколько сот метров, остановился. Несмотря на страх, не покидающий ни на минуту, ему не терпелось узнать: откуда взялся второй пакет, а главное, действительно ли Самсон согласился на условия Матвеева и заплатил требуемую сумму?

Он положил на колени один из двух свертков и осторожно развернул. Увидев внутри три пачки стодолларовых купюр, задумчиво провел ладонью по волосам и медленно вышел из машины.

В детстве, зачитываясь интересной книгой, он наравне с ее главными героями по-настоящему переживал все беды и радости, выпавшие на их долю. И потому приключения Сорви-головы, Дика Сэнда, д'Артаньяна, Монте-Кристо, Сани Григорьева уже давно превратились в его личные приключения, а их книжные судьбы – в частичку его детства. Но никогда, даже в самом фантастическом сне, ему не могло привидеться то, что когда-нибудь он окажется в шкуре выдуманного им персонажа и, подобно персонажу, решит обогатиться за счет мафии.

«Для полной достоверности, – усмехнулся Романов, – не хватает, чтобы я, подобно Матвееву, осыпал долларами девочку с карими глазами».

Нервно рассмеявшись, он вытянул руку и, разворачиваясь на триста шестьдесят градусов, показал кукиш каждой из четырех сторон света.

– Вот вам! Вот вам! Вот вам! Вот вам! Видали? – крикнул он. – Не дождетесь! И девочка ваша вовсе не кареглазая, и я не такой дурак! И вообще, пошли вы все… – яростно вращая зрачками, он выбросил кулак в воздух и, готовый броситься на любого, кто в этот момент посмел бы возразить ему, огляделся по сторонам.

А секундой позже Романову неожиданно вспомнилась сценка из одного современного спектакля театра марионеток, куда он не так давно водил сына. В середине спектакля одна из кукол по имени Пьеро взбунтовалась. Оборвав на полуслове веселую песенку про грустного козленочка, она горько заплакала и, протянув руки к залу, обратилась к публике с просьбой дать ей свободу. По словам куклы, она больше не силах выносить гнет злого Карабаса-Барабаса, дергающего за веревочки, когда ему вздумается, терпеть унижения и вообще делать то, что ей, артистической натуре, делать противно.

Сердобольная публика, состоящая в основном из детей, горячо откликнулась на призыв бедной марионетки и потребовала немедленно отпустить ее.

Воодушевленный заступничеством зрителей, Пьеро тут же засучил рукава. Схватился за тоненькие веревочки, связывающие его с Карабасом-Барабасом, и принялся рвать их. Через минуту с веревочками было покончено. Пьеро гоголем прошелся по сцене, а в конце отделения, на радость детям, допел веселую песенку про грустного козленочка до конца.

После завершения представления сын долгое время молчал, а потом заговорил о Карабасе-Барабасе.

– Почему, – спросил он, – Карабас-Барабас позволил Пьеро порвать веревочки? И почему Пьеро, после того как оборвал их, не упал?

Сын долго мучился над этими вопросами, а затем выдвинул версию, по которой Карабас-Барабас, дав мнимую свободу Пьеро, просто посмеялся над всеми, поскольку знал, что марионетка, кроме веревочек, была привязана другими, более крепкими и менее заметными нитями.

– Ему, наверное, – добавил сын, – доставляет удовольствие наблюдать за тем, как ведут себя опутанные веревочками куклы, когда считают себя свободными.

«Вот-вот, – подумал Романов, вспоминая эту сценку из детского спектакля. – Я тоже строю планы, плачусь, насвистываю песенку про козленочка, а в это время, возможно, какой-нибудь Карабас-Барабас сидит надо мной и дергает за веревочки, управляя моими действиями. Раз – вверх. Раз – вниз. „А теперь, – скажет, – Васенька, покажи-ка нам фигу и пошли-ка всех куда подальше!“ А сам в это время: раз – вверх, раз – вниз. И Васенька давай стараться посылать всех матом и показывать фигуры из трех пальцев. Раз – вверх, раз – вниз…»

Усмехнувшись собственным фантазиям, Романов медленно сел в машину. Опустил боковое стекло, высунулся из салона и, подняв голову, приложил правую ладонь к виску.

– Разрешите вскрыть второй пакет, товарищ Барабас? – крикнул он в небо. – Слушаюсь, товарищ Барабас! Приступаю, товарищ Барабас!

Вскрыв пакет, Романов обнаружил тридцать тысяч долларов и записку Тяжа с указанием адреса, по которому следовало отправить видеокассету.

«Ну, правильно! – несколько разочарованно, оттого что не догадался раньше, подумал Романов. – Малявин же говорил, что Тяж не меньше Самсона заинтересован в получении пленки с записью ограбления курьера».

Романов включил первую передачу и медленно тронулся с места.

«Какие все честные! – подумал он, поглядывая одним глазом на разворошенные пакеты. – Таких даже обманывать жалко!»

Он включил вторую передачу, третью, а после четвертой решил снять копию с пленки и выдать кассету каждому, кто, выполнив условия Александра Матвеева, заплатил требуемую сумму.

Оставив машину во дворе, Романов пешком поднялся к себе на четвертый этаж. Открыл дверь и, не разуваясь, направился в зал к видеомагнитофону.

Не успел он сделать и двух шагов, как получил удар сзади по голове.

Выронив из рук пакеты, Романов упал на пол и потерял сознание.

Без умолку звонил телефон. Сначала, сквозь забытье, Романову какое-то время казалось, будто звонок доносится откуда-то издалека, от соседей, однако, по мере того как звук становился назойливей, решил, что это звонит будильник, и открыл глаза.

Сознание медленно возвращалось к нему. Он разглядывал трещинки на потолке и, медленно ворочая мыслями, размышлял на тему событий последних дней. О том, что всё вышло совсем не так, как он предполагал, что пакеты с деньгами, судя по всему, уже исчезли, и что если ему суждено подняться с пола, то только для того, чтобы выброситься из окна.

А телефон тем временем не умолкал ни на минуту.