Николай Андреев – Марионетка (страница 14)

Вот и теперь, выслушивая доводы Малявина, Романов снова почувствовал приближение неминуемой беды.

А Малявин тем временем не переставал нахваливать рассказ.

– Вот только в одном братва расходится, – сказал он, – в личности Петренко. И многих это очень волнует.

– А то, что убийства произошли в марте, их не очень волнует? – спросил Романов.

– А почему их это, собственно, должно волновать? – пожал плечами Малявин. – Тут-то как раз всё понятно. Убили тогда, когда уже окончательно стало ясно, что Тяж жив, здоров и скоро выйдет на волю. И не просто выйдет, а с жаждой выяснить, каким образом к нему в карман попала анаша.

«Значит, то, что я написал об убийствах раньше, чем они произошли на самом деле, он выяснять пока не жаждет. Ну что ж… Спасибо и на этом», – подумал Романов и мысленно добавил, что уж кто-кто, а Малявин должен был знать о том, что один месяц – слишком маленький срок для того, чтобы убить трех свидетелей, написать об этом рассказ и успеть напечатать его в журнале.

– Послушай, Никита! Ты сказал, что с убийствами тебе как раз всё понятно. Значит, в рассказе есть что-то такое, что тебе понятно не совсем?

– Ну не то чтобы непонятно… – Недовольно морщась, Малявин заерзал на стуле. – Я ведь не бандит и всего, что у них там творится, знать, естественно, не могу. Поэтому вынужден многое допускать и еще больше принимать на веру… Братву, насколько я понял, очень интересует видеокассета. Причем интересует всех: и самсоновских, и белогорских. Эта кассета, как они считают, ключ ко всему.

Малявин поднял на Романова глаза. Спросил, надо ли объяснить, почему.

Романов кивнул: надо.

– Если окажется, – принялся объяснять Малявин, – что кассета на самом деле существует, а слухи о ее существовании ходили давно, и если окажется, что на этой кассете запечатлено ограбление самсоновского курьера Тяжем, то у Самсона будут все основания требовать его головы. И я не удивлюсь, если эксцесс с коробком анаши при этом сам собой рассосется. А вот если на пленке будет какая-нибудь туфта, то Тяж с полным правом может бить себя в грудь и возмущаться по поводу того, что его сначала несправедливо обвинили в ограблении самсоновского курьера, а потом подставили ни за что ни про что. Тогда, я думаю, уже Самсону несдобровать… Хотя, может, я ошибаюсь. Может, никто никому не будет ничего доказывать, а просто, не мудрствуя лукаво, братки по старинке возьмутся за стволы и, помолясь, пойдут войной друг на друга. Воспользуются, так сказать, добрым советом сына Матвеева: «Победит тот, кто начнет стрелять первым».

Романов хотел было возразить Малявину, сказать, что это никакой не совет, однако вовремя сообразил, что стоит только показать свою осведомленность в этом вопросе, как Малявин тотчас расколет его. А это, как он подозревал, было небезопасно.

Принесли пиво. Окончательно захмелев, Малявин принялся рассказывать о своих делах. Романов, как китайский болванчик, стараясь выказать максимальную заинтересованность, согласно кивал головой, а сам, время от времени поддакивая, думал о своем. О том, кому и почему надо было убивать танцовщиц с Головиным, откуда Полина Петренко знает детали ограбления самсоновского курьера, на чем основывается ее уверенность в причастности Самсона к аресту Тяжа, а главное, зачем ей всё это понадобилось.

Романов думал об этом весь вечер. И тогда, когда они с Малявиным в молчании допивали водку, и тогда, когда он, стараясь ехать как можно аккуратнее, отвозил его домой, и даже тогда, когда, возвращаясь в гараж, встретил на дороге того самого инспектора ГИБДД, который отказал ему в защите от Мусы. Кому? Почему? Откуда? Зачем? Каждый раз, отвечая на любой из этих вопросов, он вместе с предположительными ответами немедленно получал кучу других: кому? почему? откуда? зачем? – и от этого с каждой минутой чувствовал себя всё тупее и несчастнее.

При приближении «Нексии» Романова инспектор, до того мирно стоявший на обочине, внезапно сорвался с места. Раскручивая жезл над головой, он выскочил на край дороги и приказал остановиться. Не успел Романов испугаться, как темно-синие «Жигули», двигающиеся впереди него, показали правый поворот и, плавно повернув к тротуару, притормозили возле лейтенанта.

«Пронесло!» – провожая взглядом инспектора, облегченно выдохнул Романов.

Загнав машину в гараж, он вымыл лицо из бутылки с минеральной водой. Поблагодарил Всевышнего за то, что тот не отдал его во власть лейтенанта-инспектора, и дал себе слово никогда не пить за рулем.

Романов любил, сидя у окна, наблюдать за тем, как на город надвигаются вечерние сумерки, как в комнате, еще несколько минут назад по-дневному светлой, становится темнее, как очертания домашних предметов медленно выходят из своих границ и сливаются с окружающим фоном. А потом, предварительно зажмурившись, он любил резко открывать глаза и смотреть в окно, с удовольствием отмечая, что на улице кажется светлее, чем в комнате, что вечер только-только начинается, а значит, всё самое лучшее, что есть в жизни, еще впереди. Но больше всего он любил в тот момент, когда на дворе окончательно стемнеет, включить верхний свет и, выглянув на улицу, представить себе усталого, неприкаянного путника, одиноко бредущего в ночи. И тогда, как по мановению волшебной палочки, все неприятности прошедшего дня представлялись настолько пустыми, что ему делалось даже как-то неудобно перед этим неприкаянным путником за то, что он сидит дома, а тому еще предстоит идти в ночи.

Романов сидел на подоконнике, наблюдая за тем, как на город опускаются сумерки, и думал о Полине. В этих думах он спрашивал себя, кто он для нее. Случайный встречный? Очередной воздыхатель? Друг, помощник или орудие для достижения каких-то целей?

Он встал на ноги. Не торопясь прошелся по комнатам, остановился возле кресла и, тяжело кряхтя, сел.

«А каковы ее цели? Для чего надо тратить пятьсот долларов на писателя, публиковать в журнале рассказ, а после публикации прятаться?»

Он опустил ладони на подлокотники и тяжело вздохнул. Подумал над тем, что произошло с ним в прошедшие дни, и пришел к мысли, что, если он хочет что-то выяснить, ему прежде всего необходимо систематизировать известные факты и на их основании искать ответы на свои вопросы.

Романов поудобнее расположился в кресле. Закинул ногу на ногу и, словно ища подсказки, с надеждой посмотрел в потолок.

«Итак, Полина Петренко, молодая, красивая женщина, заказала мне рассказ, в котором главный герой, журналист Александр Матвеев, – и это, кстати, единственное имя, которое мне разрешили придумать самому, – стал свидетелем бандитских разборок. Сначала Тяж, по словам Головина, грабит курьера Самсона. Но поскольку доказать его вину Самсон не может, а наказать очень хочется, то Самсон сам ли, с помощью ли своих танцовщиц, пока не ясно, подкидывает коробок анаши Тяжу и вызывает милицию… А травкой его, между прочим, ссудил не кто иной, как шофер Тяжа Юрий Головин».

– Головин… – Романов поморщился. Почесал нос и принялся вспоминать, что было дальше:

«Тяж получает два года. Самсон боится, что тот, выйдя из тюрьмы, захочет узнать, какая сволочь его подставила, и убивает свидетелей. Потом вдова Головина, или кем она там ему приходится, передает Матвееву видеокассету, на которой…»

В этот момент зазвонил телефон. Романов быстро встал с кресла и взял трубку.

Звонила его бывшая жена. Сухо поздоровавшись, она напомнила о существовании сына и о том, что сын, как и все нормальные дети, отцы которых живы-здоровы, имеет право на еду, питье, одежду и отдых на море, который, по ее словам, стоит значительно дешевле, чем лекарства для детей, вовремя там не побывавших. Потом она плавно перешла на темы родительского долга и еще долго перечисляла список необходимых ребенку вещей.

Романов не верил собственным ушам. Обычно невнимательный к людям, он всегда по еле уловимым интонациям, по каким-то неопределенным жестам мог с точностью до ста рублей определить состояние кошелька своей жены. Однако даже тогда, когда он забывал о своих супружеских обязанностях кассира, она никогда не унижалась до просьбы, а только в редких разговорах с ним плотно сжимала губы и старалась раньше времени лечь спать.

И вот впервые на его памяти она просила деньги.

«Видимо, ее новый тоже прогорел», – без тени злорадства подумал Романов. Дал жене выговориться, а под конец разговора пообещал выполнить все ее требования.

«А как? – спросил себя, вернувшись в кресло. – Как я их выполню?»

Еще год назад на подобный вопрос менее удачливых товарищей Романов отвечал, что существуют сотни способов заработать деньги. Отвечал искренне, потому что действительно полагал: бедность – от лени, богатство – от труда. И надо же такому случиться, что именно тогда, когда ему самому понадобились средства к существованию, уверенность в том, что это на самом деле так, куда-то пропала.

«А тут еще этот джип», – с раздражением подумал Романов. Тяжело вздохнул и принялся размышлять дальше.

«Итак, позвонила подруга Головина Ирина Каюмова и предложила Матвееву видеокассету, на которой был снят эпизод ограбления Тяжем самсоновского кассира. И мне, кстати, Каюмова тоже позвонила и тоже предложила…»

Снова зазвонил телефон. Романов нехотя встал и взял трубку.