Николай Александров – Тет-а-тет. Беседы с европейскими писателями (страница 19)

Эдвард Докс (Edward Docx)

Английский прозаик.

Родился в 1972 г. на севере Англии. Изучал английский язык и литературу в колледже св. Беды (Манчестер) и колледже Христа (Кембридж).

Книги: «Каллиграф» (The Calligrapher, 2003), «Как помочь себе самому» (Self Help/Pravda, 2007).

Литературные премии: премия Джеффри Фабера (2007).

Эдвард Докс — писатель начинающий, как будто еще не вполне уверенный в том, что он писатель. Он мечтает разгадать тайну гения Л. Н. Толстого. Роман «Каллиграф» выходил на русском языке. В романе «Как помочь себе самому» звучит русская тема: в центре сюжета — история русско-английской семьи. Мать после смерти мужа-англичанина возвращается в Петербург. Дети воспитаны в двух культурах. Рабочий кабинет Докса находится на корабле, пришвартованном у набережной Темзы.

Расскажите, где мы сейчас находимся. Это ваш кабинет?

Мне, как и любому писателю, трудно работать дома. Хорошо, что есть это место — оно хоть и в центре города, здесь ничто не отвлекает от работы: только компьютера никаких телефонов, можно много успеть, если посидеть часа три-четыре. В общем, это у меня что-то вроде надежного потайного укрытия. Приезжаю сюда на велосипеде, спускаюсь в машинное отделение корабля, делаю свое дело, а потом можно пойти домой и полностью отвлечься.

Как вы стали журналистом?

Мне сильно повезло — или не повезло: меня взяли на работу в редакцию газеты, такой… скажем так, не самой престижной. Я начинал там в отделе литературы, секретарем. Поскольку газета была не самая престижная, я быстро продвинулся в должности. Я сам себе немного напоминал знаменитого нападающего в очень слабой футбольной команде. Мне довелось заниматься многими вещами, которые в больших газетах мне бы не достались. Так вот, я пошел в гору, быстро сделался литературным редактором, заместителем главного редактора. Позже, заключив договор на свою первую книгу, я стал свободным художником, начал писать для центральных газет — для «Таймс», «Гардиан» и других. Мне очень нравится журналистика. Газеты в этой стране медленно умирают, но работать в них по-прежнему интересно.

На какой тематике вы специализируетесь в газетах?

Если я пишу для газет, то главным образом — об искусстве, литературе, культуре. Теперь я редко этим занимаюсь. Был у меня замечательный проект, месяца три-четыре назад, когда позвонили из «Таймс» с просьбой написать рассказ для их подборки о Бобе Дилане. Это был идеальный заказ: проза, для газеты, о моем кумире, да еще и денег много заплатили.

А что вы изучали в Кембридже?

В Кембридже я изучал английскую литературу. Интересовался студенческой общественной жизнью, был президентом колледжа, а самое главное — возглавлял Общество Боба Дилана.

Как вам пришла в голову идея «Каллиграфа»?

Меня за всю жизнь лишь однажды посетило вдохновение; все остальное время я просто работал. А момент, когда меня осенило, был вот какой: я знал, что у меня есть сюжет, в нем участвуют мужчина и женщина, и мне нужно было найти для этого парня, главного героя, профессию. Я все перепробовал. Попытался сделать его виолончелистом — не вышло; подумал, может, он морским водолазом будет, — не вышло. И тут, в один прекрасный день, наступил этот — единственный за всю жизнь — миг вдохновения. Я подумал: пусть он будет каллиграфом. Тогда он сможет заниматься разной поэзией; там будут Шекспир Байрон, Джон Донн, решил я. Каллиграф плюс Джон Донн — есть книга! Один только момент был, а все остальное — работа, работа, работа. Но момент, когда пришла отличная идея, все-таки был. Теперь жду следующего.

Каллиграф чем-то похож на «Парфюмера»?

Нет. Я восхищаюсь книгой Зюскинда — ведь до него никто так не писал о запахе. Но, честно говоря, сходства тут нет. Если угодно, моими наставниками, крестными отцами были Набоков, отчасти Мартин Эмис — мастера стиля. Знаете, есть еще такая английская книга, «В долгу перед удовольствием» (The Debt to Pleasure), написанная Джоном Ланчестером. Эти книги очень чувственны, богаты в отношении стиля, в них чрезвычайно важен язык. «Каллиграф» — моя попытка пойти этим путем. Сейчас я пытаюсь идти другим путем. У меня в голове такая картина: вот Диккенс, а вот Конрад. У Диккенса — типажи, стиль, у Конрада — ни типажей, ни стиля, одна лишь истина. Существуют эти два полюса. В первой книге я, будучи совсем начинающим автором, пытался следовать одной традиции, но сейчас меня больше привлекает другая.

Вы ориентируетесь на Барнса и Мёрдок?

Конечно, конечно — это великие писатели. Айрис Мёрдок — мой кумир Джулиан Барнс — замечательный стилист. Но правда где-то посередине. То, что есть у Патрика Зюскинда, это философское начало — в «Каллиграфе» оно, мне кажется, тоже присутствует; большая часть философии там навеяна стихотворениями Джона Донна. Но если вернуться к Айрис Мёрдок, она говорит (или говорила) так: когда она пишет роман, то пишет для всех — интересный сюжет, живые персонажи, что-то происходит… И мне это нравится. Мне нравятся романы для читателей; мне не хочется писать романы ни для кого. Я восхищаюсь Айрис Мёрдок, потому что она писала серьезные романы, которые можно читать. Написать серьезную книгу, которую люди захотят читать, очень трудно. Здесь, в нашей стране, это удается Иэну Макьюэну, но таких, как он, мало. Еще — Алан Холлингхёрст…

В России сложилось целое поколение тридцатилетних писателей? Есть ли такое поколение в Англии?

Я много раз бывал в России — там происходит действие второй моей книги. По-моему, у нас в Англии нет ничего похожего на то писательское сообщество, которое, на мой взгляд, так сильно в России. Подобное есть и в Америке. Английским же писателям несвойственно держаться вместе — я говорю о своем поколении. Те, что на поколение старше нас — Барнс, Эмис, Исигуро, Иэн Макьюэн, Рушди, — дружат между собой. А мое поколение — нет. Кто у нас есть? Зэди Смит, Моника Али, ну, я в какой-то степени, может, еще пара-тройка людей моего возраста — мы друг друга не знаем. Нет, мы не враждуем — просто никогда не встречаемся. И мне кажется, это неправильно. Это означает, что у нас нет духа сообщества, наши книги очень… Такое чувство… В Англии у тебя такое чувство, что ты постоянно работаешь сам по себе — постоянно. В Америке, поскольку у них гораздо сильнее традиция короткого рассказа, журнальной прозы, они общаются друг с другом намного больше, чем мы. Возможно, дело отчасти в том, что предыдущее поколение связывает столь близкая дружба, и это вызвало обратную реакцию против подобного рода кружков. Так что нет, тут нельзя говорить о поколении. На самом деле, в Англии картина довольно унылая — здесь довольно мало серьезных писателей до тридцати пяти, непонятно даже, о ком говорить. Конечно, пишет куча народу — женские романы, отличную фантастику, прекрасные триллеры, — но готов спорить, что из тех, кому нет тридцати пяти, писателями можно назвать максимум трех.

А чем вообще отличаются английские молодые писатели?

Очень интересный вопрос. По-моему… по-моему, нет. Но, говоря о моем поколении писателей, интересно вот что: нам ужасно трудно быть серьезными. Когда читаешь нашумевшие книги моих ровесников — «Белые зубы», «Брик-лейн», — в них чувствуется какое-то напряжение. Попытки быть серьезными даются людям тяжело. Скажут что-нибудь серьезное, и тут же, рядом, в книге появляется шутка. И это, мне кажется, проблема сугубо английская. В Америке можно написать любой роман — американскую пастораль, американскую мечту, американский кошмара — настоящий роман можно написать серьезно. Это не значит, что там нет место смешному, — просто этого не стыдятся. И в России можно серьезно написать настоящий роман. В Англии же этого стыдятся. Почему — не знаю. Видимо, в нашей культуре наступил некий кризис, при котором нам неудобно писать серьезно. Посмотрите на людей моего поколения, тех, кто достиг успеха, — у каждого есть своя история, ни один не попадает под определение мейнстрима. У Зэди Смит это ее карибские корни, у Моники Али — индийские; у меня самого предки по линии матери — из России. Мы — часть здешней культуры, но в то же время мы вне этой культуры. А в середине пусто.

У вас есть русские корни?

Моя бабушка — та женщина, которую я звал бабушкой, — однажды, будучи уже очень старой, незадолго до того, как умереть, пришла к нам домой, чтобы рассказать моей матери настоящую историю ее жизни. Оказывается, люди, воспитавшие мою мать, на самом деле не были ее родителями. Она попала в семью ребенком, появившись на свет в результате романа между другими людьми. Ей об этом ничего не было известно. Роман случился между русской женщиной и моим настоящим дедом. Их незаконнорожденную дочь — мою мать — отдали в семью, так она попала к людям, которых привыкла считать своими родителями. В общем, не думайте, что я рос, думая: о господи, да я же на четверть русский! Я ничего об этом не знал лет до четырнадцати-пятнадцати. Странная штука: есть гены, есть что-то внутри, но русской культуры в тебе нет. Моя вторая книга как раз об этом — о том, как трудно найти себя.

Насколько автобиографична эта книга — «Как помочь себе» (Self Help)?

Мне больше нравится американский вариант — «Правда»; английское название мне не нравится. Нет, книга не автобиографична. То есть каждый писатель, естественно, использует что-то из собственной жизни — это, конечно, так. Но самое главное, самое интересное из того, что я пытался вставить в повествование, во вторую книгу, — размышления о том, что происходит, когда перестаешь верить. Под этим я имею в виду следующее. Допустим, ты англичанин, живешь в Западной Европе в наши дни. Капитализму конец. Коммунизму конец. Религии конец. Экология — вопрос сложный; ты говоришь: хочу стать зеленым, а тебе в ответ: какой смысл, все равно все сгорит. Так в чем вера? Как жить? Во что верить? Герои второй книги — перед ними встает этот вопрос: что мне остается? По-моему, это действительно проблема именно сегодняшняя. Ведь отойди назад на пятьдесят лет — тогда был коммунизм, великая борьба; отойди на сто — тогда была религия; и так далее, и так далее. Сегодня человеку мыслящему очень трудно решить, что он такое. Потому что займешь какую-нибудь позицию, но не пройдет и двадцати четырех часов, как посмотришь по телевизору новости и поймешь — позиция твоя бессмысленна. Например я решаю: все, буду зеленым, буду перерабатывать весь мусор буду верить в будущее нашей планеты. И тут же по ТВ показывают программу, где говорится: переработка мусора — пустая трата времени, нет никакого смысла этим заниматься ЮЗ при том количестве угля, которое жгут в Китае. Значит, это отпадает. Или решаю: буду христианином, мое призвание — религия. Пройдет двадцать пять минут, и я прочту или увижу в интернете, что Христос никаким Богом не был, он был обычным человеком… Одним словом, поверить во что-либо очень трудно; именно об этом идет речь в моей второй книге: как нам жить?