Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 4)
14 декабря 1825 года Бестужев привел на Сенатскую площадь Гвардейский морской экипаж. Когда возмутившиеся части войск были обращены в бегство, он, переодевшись матросом, пешком по льду бежал в Кронштадт, с подложными документами отправился на Толбухинский маяк, чтобы затем перебраться в Финляндию, но был арестован. Год спустя его отправили в Читинский острог, а в 1830 году перевели в Петровский завод.
Однако ни каторга, ни ссылка не повлияли на его деятельную натуру. В Чите и в Петровском заводе он создал портретную галерею участников декабристского движения и жен декабристов. Он писал политические трактаты, этнографические очерки, художественную прозу и сочинения по механике. Бестужев обладал выдающимися техническими способностями, очень быстро усваивал всевозможные виды ручной работы и постоянно что-нибудь выдумывал. Некоторые из его изобретений перешли в потомство с его именем. Еще в морском корпусе он придумал особую спасательную лодку — «бестужевку», будучи в Сибири, изобрел чрезвычайно экономичную печь. В читинской тюрьме без всяких инструментов смастерил часы, которые ходили, не останавливаясь, по четыре года и отличались удивительной точностью. Он чинил мельницы, устраивал огороды, парники, кожевенные заводы, шил сапоги, фуражки, придумывал ювелирные украшения, изготовлял самопишущие метеорологические приборы, писал иконы и акварельные портреты. Уже незадолго до смерти, тяжело переживая трагические неудачи русской армии в Крымской войне, Бестужев предпринял попытку усовершенствовать ружейный замок, но отправленная в Петербург модель пропала в канцеляриях.
До конца жизни он оставался верен избранному девизу: «Если жить, то действовать».
В XIX веке Россия могла гордиться своими ориенталистами, и уж во всяком случае можно сказать, что интерес к Востоку в прошлом столетии был не меньше, чем интерес к Западу. Достаточно назвать Грибоедова, Пушкина, который собирался отправиться в Китай, Веневитинова, думавшего ехать в Персию, Муравьева, Леонтьева, боготворившего Константинополь, или известного издателя, журналиста и ученого барона Бромбеуса (Сенковского). В литературных салонах Петербурга первой половины XIX века не менее известен был современник и в какой-то степени оппонент последнего Никита Яковлевич Бичурин или отец Иоакинф, человек, несмотря на духовное звание, вполне светский (даже по преимуществу светский).
Он был знаком с Николаем Полевым и В. Ф. Одоевским, З. А. Волконской и М. П. Погодиным. Пушкин пользовался его материалами при создании «Истории Пугачевского бунта» и писал, что именно «добросовестные труды» о. Иоакинфа «разлили яркий свет на сношения наши с Востоком».
Бичурин по сути дела открыл для русского читателя Китай и был основателем русской синологии. Его увлечение Китаем сказалось даже на его внешности, чертах лица, что, вероятно, можно объяснить и его происхождением. Он был сыном дьякона-чуваша Якова Пичуринского, но некоторые современники свидетельствуют, что настоящим отцом его являлся митрополит Амвросий (Победов).
Если б не темперамент, то карьера Бичурина была бы во многом предопределена. Он окончил Казанскую духовную академию, преподавал риторику и грамматику, в 1800 году принял монашество, был настоятелем Вознесенского монастыря близ Иркутска, откуда вскоре его перевели в Тобольскую семинарию за укрывание крестьянки под видом послушницы.
В 1807 году Бичурин отправился во главе духовной миссии в Китай, где занимался изучением китайского языка, истории, много переводил, написал сочинения о Тибете, Монголии, Восточном Туркестане, составил географическое описание Цинской империи, собрание высказываний древних китайских философов. По свидетельству его друга Тимковского, по отъезде Бичурина из Китая 15 верблюдов увозили приобретенные им сочинения китайских авторов для отечественных библиотек. Однако научные изыскания Бичурина явно контрастировали с, мягко говоря, вольной жизнью, которую он вел в Китае. По возвращении в Петербург его предали духовному суду за расстройство миссии и неблаговидное поведение ее членов. Он был сослан на Валаам, но по ходатайству друзей из Министерства иностранных дел, ему было позволено поселиться в Александро-Невской лавре.
Бичурин работает в качестве переводчика в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и одновременно ведет интенсивную издательскую деятельность. Выходят его статьи, переводы, сочинения: «Описание Тибета в нынешнем его состоянии» — труд, посвященный З. А. Волконской, по сути дела, первый правдивый источник сведений о Тибете, — «Записки о Монголии», «Описание Пекина». В 30-е годы Бичурин путешествует по Байкалу и Сибири, встречается с декабристами, а в «Московском телеграфе» и «Литературной газете» появляются его очерки и статьи о природе этого края.
В 1831 году он подал прошение в Синод о снятии с него монашеского сана. Синод согласился, но император Николай после некоторых колебаний повелел «не дозволять оставлять монашество». К этому времени Бичурин уже совершенно светский человек. Мало кто воспринимает его как священника, но имя его хорошо известно и в научном мире, и в обществе. Его работам посвящаются десятки статей, на протяжении 9 лет ему трижды присуждается Демидовская премия. Бичурин становится классиком синологии. Он написал «Китайскую грамматику» — первый в России учебник китайского языка — и пользовавшуюся огромной популярностью книгу «Китай, его жители, нравы, обычаи, просвещение», в которой полемизировал с европоцентристским взглядом на Китай, как на символ застоя, косности и национализма. Напротив, традиционность жизненного уклада в Китае, по мнению Бичурина, несомненное достоинство, выгодно отличающее Китай от Европы, а потому и столь значимое для России. «Мы, — писал Бичурин, — ныне знаем в свете один только народ, у которого философия, к необыкновенному удивлению Европы, связана с религией самыми тесными узами, — китайский».
Граф Дмитрий Николаевич Блудов если и не был организатором, то по крайней мере подал повод для образования литературного общества «Арзамас», объединявшего писателей карамзинской школы.
«Для получения наследства. — вспоминал Ф. Ф. Вигель, — Блудов когда-то ездил в Оренбургскую губернию. Дорогой случилось ему остановиться в Арзамасе; рядом с комнатой, в которой он ночевал, была другая, куда несколько человек пришли отужинать, и ему послышалось, что они толкуют о литературе. Тотчас молодое воображение его создало из них общество мирных жителей, которые в тихой, безвестной доле своей посвящают вечера суждениям о предмете, который тогда исключительно занимал его.
Воспоминание об этом вечере <…> подало ему мысль библейским слогом написать нечто под названием „Видение в какой-то ограде“».
Это событие и лежало у истоков создания общества Арзамасских безвестных литераторов, в которое вошел и сам Блудов с прозвищем Кассандра.
Дальний родственник Державина и двоюродный брат драматурга Озерова, приятель Батюшкова, Жуковского, душеприказчик Карамзина (Блудов издал по завету историографа XII посмертный том «Истории государства Российского»), он получил блестящее образование, весьма близкое к классическому европейскому. Француз Ипполит Оже, познакомившийся с Блудовым в Петербурге, писал: «Я люблю вспоминать о моих тогдашних разговорах с Блудовым. Мне все казалось, что я еще в Париже: так хорошо знал он наш язык со всеми оттенками и особенностями, так свободно владел им… Память у него была изумительная: он говорил, как книга. Разговаривая, он всегда ходил по комнате слегка подпрыгивая, точно маркиз на сцене (персонаж комедии Реньера „Игрок“). Сходство было такое полное, что мне всегда чудилось, будто на нем шитый золотом кафтан и красные каблуки».
Блудов слыл записным остроумцем и образцом вкуса. «Твой вкус был мне учитель», — писал Жуковский в обращенном к Блудову посвящении поэмы «Вадим». Однако, естественно, его эстетические пристрастия устраивали далеко не всех: «Зачем слушаешь ты маркиза Блудова, — обращался к Жуковскому Пушкин, — пора бы тебе удостовериться в односторонности его вкуса». Вяземский считал, что Блудов был главным представителем пуританской школы в русской литературе начала XIX века, во всяком случае, многие суждения графа носили явный отпечаток классической строгости. «Блудов, — передает в своих „Записных книжках“ Вяземский, — сказал о новом собрании басен Крылова, что вышли новые басни Крылова с свиньею и виньетками. „Свинья на барский двор когда-то затесалась“ и пр. Строгий и несколько изысканный вкус Блудова не допускал появления Хавроньи в поэзии».
Эстетический ригоризм оборачивался прежде всего против самого Блудова. Творческой энергии было у него мало. Он был более чиновник, нежели литератор, и служебная карьера ему удалась: товарищ министра Народного просвещения, министр Внутренних дел, президент Академии наук. Однако недостаток творческого потенциала ощущался и в его государственной деятельности. «Как в литературной среде Блудов рожден не производителем, а критиком, так и в делах государственных он рожден для оппозиции, — писал князь Вяземский. — Тут был бы он на месте и лицо замечательное. В рядах государственных деятелей он ничтожен».