Николас Старгардт – Свидетели войны. Жизнь детей при нацистах (страница 87)

Так же как во многих областях оккупированной Европы во время войны, дети и подростки, действующие на черном рынке, контрабандой проносящие товары через границу или ворующие уголь, считали себя кормильцами семьи. Все это были не признаки зарождающегося морального упадка – в условиях хронической нужды и экономических неурядиц такое поведение отражало скорее стремление поддержать семью и с нравственной точки зрения выглядело не менее похвально, чем решение оставаться дома, чтобы присматривать за младшими братьями и сестрами. Позволив детям преждевременно взять на себя взрослую ответственность, матери не только ослабляли узы родительской власти – они посвящали детей в свои тяготы и затруднения, надежды и обиды. Вместо того чтобы создать непреодолимую пропасть между поколениями, поражение и оккупация во многих случаях способствовали новому взаимопониманию между матерями и детьми, и эти отношения зачастую оказывались глубже и прочнее отношений с вернувшимися отцами, которые пытались добиться от детей послушания побоями и военной муштрой. Дети чувствовали себя нужными, и их новые обязанности как нельзя лучше гарантировали, что они усвоят взгляды своих матерей на проигранную войну и будут молчать о том, о чем молчали они.

Местные сообщества стали более сплоченными и малочисленными, пропасть между своими и чужими углублялась, пока не превратилась в бездну. Во время войны взрослые и дети научились направлять свои ужас, ярость и ненависть на тех или иных «врагов». После того как в конце войны огромные количества подневольных иностранных рабочих получили свободу, немцев, особенно на уединенных фермах, по ночам нередко пугали их бродячие банды, требовавшие еды, одежды и денег. Но даже в зоне советской оккупации тот неловкий момент, когда немецкие фермеры посылали своих подневольных работников договариваться с захватчиками в надежде на хорошее обращение, быстро прошел. Вместо этого немецкое население стало просить завоевателей защитить их от иностранных рабочих. На Западе одиннадцатилетняя девочка на ферме близ Донаувёрта в течение мая 1945 г. отмечала в дневнике приходы и уходы ночевавших в сарае работников и бродячих банд. Немецкая полиция и местные политики быстро возложили вину за вымогательство, бандитизм и насильственные преступления, охватившие Германию в 1945–1948 гг., на перемещенных лиц (ПЛ), как будто они обладали какой-то экономической и институциональной властью, чтобы самостоятельно управлять черным рынком. Тот факт, что многие черные рынки располагались непосредственно перед лагерями для перемещенных лиц в пограничной зоне, где встречались евреи и поляки, немцы и украинцы, на первый взгляд подтверждал подобные заявления, а представленная немецкими властями статистика арестов как будто доказывала чудовищный размах преступности среди перемещенных. В действительности эти числа показывали только предвзятое отношение немецкой полиции к перемещенным. Количество осужденных по уголовным делам, даже в судах не прошедшей реформу западногерманской системы, в целом отнюдь не благосклонной к обедневшим и забитым иностранцам, решительно противоречило этой картине [28].

Столкнувшись с всплеском беззакония, британские и американские военные власти стали уделять повышенное внимание делам с использованием огнестрельного оружия, даже если его не пустили в ход. Перемещенным лицам, которые всего несколько месяцев назад пользовались всеобщим вниманием, жалостью и сочувствием в СМИ союзников, начали выносить смертные приговоры. В начале 1948 г., выслушав прошение о помиловании от 23-летнего украинского вооруженного грабителя, председатель Верховного суда Британской контрольной комиссии писал: «Я видел Д. на скамье подсудимых во время слушания его апелляции, и впечатление, которое он произвел на меня и на моих товарищей из судейской коллегии, состоит в следующем: он представляет собой довольно низкий человеческий тип, который вряд ли когда-нибудь будет иметь ценность для какого-либо респектабельного общества». В свое оправдание бывшие подневольные рабочие рассказывали о жестоком обращении, жертвами которого стали с юных лет, однако эти страшные истории все чаще не находили никакого отклика. По мере того как жителей Восточной Европы отправляли домой, число перемещенных в стране неуклонно сокращалось. К началу 1947 г. в Германии оставалось чуть менее 1 млн иностранцев – для сравнения, после освобождения в конце войны их было 8 млн. Большинство из них находились в Западной Германии, из них 575 000 в зоне США и 275 000 в британской зоне. Поскольку среди оставшихся пропорционально выросла доля евреев, на них постепенно распространилось общее для всех перемещенных клеймо вымогателей и бандитов, придав новую форму еще не поблекшему образу еврея как торгаша и грабителя [29].

В берлинском районе Пренцлауэр-Берг школы снова открылись 1 июня 1945 г. Школу считали одним из первых, после снабжения, и наиболее важных шагов на пути к созданию послевоенной и посленацистской мирной жизни, поскольку она позволяла вернуть детям чувство повседневного порядка и положительной вовлеченности в происходящее. В Берлине в первый год после войны детям предлагали наблюдать за восстановительными работами и описывать их ход. По дороге в школу они могли видеть, как перекладывают рельсы и кабели трамвайных путей, как продвигается ремонт канализации, газопровода и электросетей и как затем засыпают землей оставшиеся от снарядов воронки. Все это имело большое значение не только для мальчиков, увлекающихся градостроительством. В конце августа Криста Й. пришла в восторг, обнаружив, что у них в подвале заработал водопроводный кран. 17 сентября, хотя все часы на вокзале были сломаны, ее впечатлили относительно пунктуально отправляющиеся в Науэн поезда. 15 января 1946 г. в доме возобновили подачу газа, и все домочадцы собрались на кухне, чтобы посмотреть, как закипает кастрюля воды. На это ушло примерно два-три часа. Тем не менее Криста призывала запастись терпением: «Мы готовы и дальше строить и помогать Германии, нашему дорогому отечеству, там, где это необходимо». Лиана и другие дети, склонявшиеся к коммунистическим взглядам, считали, что в зверствах немцев в России следует винить только «Гитлера и его прихвостней». Большинство детей вообще не упоминали об этом. Берлинские школьники пока еще писали о террористических атаках и бомбардировках британцев и американцев, но уже через год они начали называть их более завуалированно и нейтрально – «последствия войны» [30].

Другие дети, жившие в советском секторе Берлина, обращались к воинственному языку жертвоприношения, который нацисты использовали во время войны, чтобы подчеркнуть ценность и важность мирных восстановительных работ. Размышляя о трудностях откачки воды из затопленного берлинского метрополитена, Кристель Б. противопоставила «ожесточенные бои», которые происходили на этом месте, «неустанному самоотверженному труду» множества людей, восстанавливавших транспортную систему. Кто-то легко переходил от этого к воинствующему пацифизму политических левых. «Сгоревшие руины еще дымятся, – писал Ганс Х. в начале 1946 г., – а рабочие с мозолистыми руками уже приступают к делу. Более трех сотен человек не просят жалованья и хлеба. У них есть только одна общая цель: восстановление! Девять месяцев прошло в стране, и вот наступил долгожданный день, когда по залам и мастерским разнесся клич: “Огонь под котлом! Газ подведен!”» Но даже в глазах Ганса вся эта работа имела национальную, хотя и мирную цель. Все это делалось для того, чтобы «Германия в мирном соперничестве с другими народами Земли могла встретить свое счастливое будущее!». Учителя были растеряны не меньше детей: если молодые преподаватели более-менее уверенно проводили новую линию партии, то их старшие коллеги нередко путали «производительное развертывание труда» из нового коммунистического словаря со старым нацистским Ausmerzen («искоренение»). Вскоре понятие «народ» (Volk) стало официальным синонимом антифашизма в новой Германской Демократической Республике, у которой появилась своя народная полиция, а в середине 1950-х гг. – собственная Национальная народная армия [31].

В западных областях разговоры о жертве Германии имели совершенно иную направленность. Если на востоке продолжали говорить о народе (Volk) и нации в целом, в Западной Германии предпочитали обращаться к местному патриотизму и региональным корням. В начале 1950-х гг. тысячи учителей отправились на стажировку в США, чтобы затем внести свой вклад в дело «перевоспитания» (ранее этот термин применяли только к преступникам и несовершеннолетним правонарушителям). Хотя люди быстро поняли, что антисемитские взгляды в общественной жизни неприемлемы, никто не требовал от них иначе относиться к «асоциальным личностям» или «цыганам», и представителям обеих этих группам в ФРГ регулярно отказывали в компенсации те же самые судьи, которые при нацистах выносили приговоры о принудительной стерилизации [32].

Ангела Шварц была единственным ребенком синти, которого 9 мая 1944 г. не отправили из швабского католического приюта Санкт-Йозефспфлеге в Аушвиц. Вспомнив, что у Ангелы была мать-немка, одна из монахинь, сестра Агнета, спрятала ее, когда из Штутгарта приехали полицейские, чтобы зарегистрировать детей, и отправила ее обратно в спальни, когда девочка попыталась сесть в автобус вместе с другими воспитанниками. На следующий день сестра Агнета вернула Ангелу матери, Эрне Шварц, которую девочка ранее отвергала, считая, что именно по ее вине в возрасте шести лет ее насильно забрали у отца-синти и мачехи. Когда война закончилась, Ангеле было 11 лет, но она помнила о своих цыганских корнях и в конце концов узнала о судьбе своего отца и других детей из Санкт-Йозефспфлеге. Ангела взяла фамилию отца – Рейнхардт. Впереди ее ждала жизнь впроголодь на задворках немецкого общества. Что касается специалистов по расовой биологии, изучавших Ангелу и других детей в Санкт-Йозефспфлеге и тесно связанных с Гиммлером, после войны они сделали достойную карьеру в департаменте здравоохранения города Франкфурта: Роберт Риттер стал заведующим клиникой нервных болезней, а Ева Юстин – детским психологом [33].