Николас Старгардт – Свидетели войны. Жизнь детей при нацистах (страница 63)

Целые районы превратились в окутанные клубами пыли развалины, и даже опытные местные жители, пытаясь обойти свой квартал, терялись, путались и не могли понять, где находятся. Пострадавшие от бомбежек нередко оставляли возле своих разрушенных домов записки, чтобы другие знали, где их найти. Клаусу Зайделю потребовалось две недели, чтобы обнаружить, что его бабушка и дедушка выжили. Родственники искали своих умерших на улицах и в импровизированных госпиталях, пытаясь опознать останки по разрозненным уцелевшим предметам одежды. Санитарам приходилось пользоваться щипцами, чтобы снять с пальцев обручальные кольца после того, как наступало трупное окоченение. При этом никто не избавлял родственников от необходимости сообщать о смерти городским властям. Эти тяжелые изматывающие хлопоты приводили многих людей в глухое оцепенение, на время вытеснявшее все мысли о войне [7].

Бомбардировка Гамбурга стала переломным моментом в воздушной войне. Она отличалась совершенно беспрецедентными масштабами и произошла в то время, когда и британское, и немецкое правительства считали, что подобные нападения на немецкое гражданское население могут решить судьбу войны. С тех пор командование Королевских ВВС и Черчилль считали Гамбург эталоном того, чего они пытались достичь в других местах. Городские власти и нацистское руководство страны пришли в панику. Когда порядок в городе рухнул, местный гауляйтер даже освободил политзаключенных. Нацистские лидеры страны (так же, как и британские нападающие) начали думать, что гражданское население может не выдержать дальнейших подобных нападений, а учитывая, что как раз тогда Муссолини лишился власти в Италии, то лето ознаменовалось для них мрачным предчувствием собственной уязвимости. Вечный страх Гитлера – крах тыла, такой же, как в ноябре 1918 г., – казалось, вот-вот осуществится. Правительство выделило для районов, подвергшихся бомбардировкам, специальные квоты бренди и настоящих кофейных зерен. Стремясь как можно быстрее обеспечить необходимым тех, кто все потерял, немецкие агентства на оккупированных территориях начали переправлять в города севера и запада Германии награбленное у евреев имущество, которое изначально планировали раздать на местах немецким поселенцам. Правительство пыталось занизить число потерь, но слухи, наоборот, многократно преувеличивали их, а эвакуированные в отдаленных районах Германии рассказывали о полном крахе политического и общественного порядка в Гамбурге. К вящему замешательству как нацистского режима, так и бомбардировочного командования Королевских ВВС, шведская пресса выдвинула предположение о 100 000 погибших – впоследствии это число не раз упоминалось в послевоенной Германии. Впрочем, реальное положение в любом случае было достаточно бедственным: число убитых составляло от 35 000 до 41 000 человек [8].

Налеты на Гамбург стали кульминацией начавшейся той весной кампании британских ВВС, основы которой Артур Харрис закладывал с тех пор, как в феврале 1942 г. получил звание маршала авиации. После первой атаки на Эссен 5 марта 1943 г. бомбардировочное командование приступило к систематическим массированным ночным налетам тяжелых бомбардировщиков на густонаселенные центры проживания рабочего класса в Руре. Оправдываясь тем, что удары по рабочим нанесут ущерб военной промышленности, Королевские ВВС быстро превратили такие атаки в основное направление своей деятельности. Отчасти их выбор объяснялся тем, что для пытающихся уклониться от зенитной артиллерии высоко летящих самолетов, оснащенных неточными бомбовыми прицелами, большие города служили относительно легкой целью. Успех операции «Гоморра» в Гамбурге побудил Черчилля согласиться с планами Харриса, предлагавшего начать еще более интенсивные налеты на столицу Германии. «Мы можем разрушить Берлин от края до края, – пообещал Харрис в начале ноября 1943 г. и добавил: – Это будет стоить нам от 400 до 500 самолетов. Германии это будет стоить всей войны». Продолжавшийся до 24 марта 1944 г. цикл атак Королевских ВВС на Берлин оказался самым тяжелым и продолжительным в европейской войне. Но Германия не капитулировала к 1 апреля 1944 г., как опрометчиво предсказывал Харрис. Вместо этого к концу марта 1944 г. немецкие зенитные батареи и ночные истребительные эскадрильи люфтваффе начали наносить Королевским ВВС невосполнимые потери. Ковровые бомбометания пришлось на время свернуть. Харрису удалось добиться своего только после того, как новые американские истребители дальнего действия окончательно уничтожили эскадрильи истребителей люфтваффе, и после «Дня Д» (высадки десанта союзников в Нормандии), когда британские бомбардировщики, взяв пример с немецкой «летающей артиллерии», весьма эффективно проявили себя на полях сражений. К тому времени всем также стало ясно, что победа союзников будет достигнута не в воздухе, а на земле [9].

Но в течение долгого среднего периода войны угроза с воздуха беспокоила гражданское население в городах северо-запада Германии. Дети научились реагировать на постоянно повторяющийся вой сирен даже во сне. Одна девочка, эвакуированная с семьей после бомбардировки Майнца, вспоминала, как громко плакала ночью во сне при звуке сирен и умоляла родителей спуститься с ней в бункер. Для мальчика, родившегося в 1940 г., самым ранним воспоминанием стал звук сирены воздушной тревоги, услышанный в тот миг, когда родители разбудили его посреди ночи. Бомбежки нередко становились для младших детей войны самым ранним или самым ярким воспоминанием о том периоде. Внезапное пробуждение от крепкого сна в сочетании со звуком сирены производило на ребенка неизгладимое впечатление. Когда в 1942 и 1943 гг. Королевские ВВС принялись за бомбардировки всерьез, дети привыкли отправляться спать в спортивных костюмах. В Бохуме Карл Хайнц Бодекер каждый вечер, ложась в постель, повторял: «Пусть сегодня ночью томми оставят нас в покое». Первыми словами, которые неуверенно произнесла Уте Рау, были: «Быстро, быстро, пальто, погреб». Некоторым детям давали с собой в бомбоубежища маленькие чемоданы или рюкзаки – вероятно, просто для того, чтобы им было легче сосредоточиться и осознать свое участие в происходящем. Многие тут же снова засыпали на раскладушках или поставленных в подвалах и бункерах двухъярусных кроватях. Другие принимались бегать и играть, чем иногда подбадривали окружающих взрослых. Один мальчик даже вспомнил, как к нему в бункере приходил святой Николай и угощал его печеньем [10].

Мощное воздействие сирен воздушной тревоги было непосредственно связано с теми событиями, о которых они предупреждали. Один мальчик из Эссена писал: «В то время мне было четыре или пять лет, и я до сих пор хорошо помню ночи, когда мы лежали в подвале и ждали следующего налета. Затем под вой и рев сирен мы бежали в бункер, сырой и битком набитый людьми. Здесь авиаудары почти не чувствовались, но менее страшно от этого не становилось». Эссен был относительно хорошо оснащен бетонными бункерами: учитывая его значимое положение в центре военно-промышленной империи Круппа, с самого начала руководство Германии решило, что городу необходим усиленный комплекс противовоздушной обороны. Тем не менее даже в этих солидных убежищах, где звуки слышались приглушенно, а обрушение зданий, не говоря уже о простом сотрясении, ощущалось очень мягко, дети замечали другие признаки бомбардировки. Одна девочка вспоминала, как от сильных толчков извне в бункере всегда гасли газовые лампы. Кроме этого в ее памяти остались толкотня и шум испуганных людей [11].

На взрослых сирены действовали так же, как на детей. Даже составители рапортов для полиции безопасности в мае 1944 г., во время относительного затишья в бомбардировочной кампании и почти через два месяца после окончания битвы союзников за Берлин, были вынуждены отметить:

…поведение женщин ставит вопрос о том, возможно ли при дальнейшем сохранении нынешних условий поддерживать имеющуюся до сих пор дисциплину населения – хватит ли людям для этого стойкости. Многим фольксгеноссе… постоянно кажется, будто они слышат сирены воздушной тревоги, рев двигателей атакующих самолетов, стрельбу зенитной артиллерии и взрывы бомб, и они при всем желании не могут освободиться от этих впечатлений… [12]

Дети нередко отмечали, что научились бояться у окружающих взрослых. Как писал другой мальчик из гимназии Бурга в Эссене:

Я родился как раз на пороге войны, поэтому не помню первые [военные] годы. Но из того года, когда мне исполнилось пять лет, многое неизгладимо врезалось в память. Долгими ночами во время бомбежек я сидел в подвале или бункере среди трясущихся от страха взрослых [13].

Еще один юноша из ремесленного училища вспоминал: «В бункере люди прятались в каждом углу и закутке, и с каждой падающей бомбой “Отче наш” звучало со всех сторон все громче». Те, кто не имел доступа к бункерам (а такие люди составляли подавляющее большинство почти в каждом немецком городе), укрывались в собственных подвалах, где ясно ощущались каждый толчок и колебание. Дети научились прислушиваться и отличать по звуку фугасные бомбы с их громогласным «Бабах!!!» от приглушенного треска зажигательных снарядов, чье «клак-клак-клак» напомнило одному ребенку звуки «звонких шлепков» [14].