Николас Обрегон – Голубые огни Йокогамы (страница 38)
— Иди домой, дружище. Тут нельзя спать, — повторил бармен с нажимом.
Проснулись пингвины. Пластиковое ведро с рыбой перевернулось, и его поблескивающее содержимое вывалилось на пол. Рыбешки пытались увильнуть от острых клювов, но птицы методично заглатывали добычу. Лишь один из пингвинов не участвовал в трапезе; он взбирался на самый высокий приступок, чтобы нырнуть оттуда в бассейн, а вынырнув, повторить все сначала.
Черные головы и белые фраки птиц были измазаны кровавыми рыбьими внутренностями. В углу пустовала конура с нарисованной головой улыбающегося пингвина.
Вдруг с ясностью ночного кошмара Ивата вспомнил, почему он узнает это место. Они бывали здесь с Клео — в прошлой жизни, конечно. Приходили на кофе с тостом после ночной попойки с друзьями.
Этого Ивата не помнил. Он только помнил, как Клео высмеивала это дурацкое заведение. Она ужасно любила странности Токио — все эти мультяшные приколы на каждом шагу, несмотря на серую, невыразительную действительность.
Ивата слез со стула, забыв оставить деньги — так торопился убраться прочь, пусть бежать было и некуда. Он в последний раз оглянулся на ныряльщика, словно застрявшего в замкнутом круге, мечтающего вынырнуть далеко-далеко отсюда.
Он снова шел по закоулкам района Икэбукуро, переступая лужи блевотины, опираясь на поросшие мхом стены. Он двигался на юг. Находясь в одиннадцати километрах от своей квартиры, но был не в состоянии этого осознать, как и того, какое сейчас время суток.
Ивата миновал Университет Гакусюин, вдоль которого стеной стояли старые деревья, чьи могучие кроны печально нависали над дорогой, идущей параллельно линии Яманотэ, которая так и не напомнила ему о путешествии из далекого детства. Он прошел мимо больницы Такаданобаба, где у крыльца столпились пациенты-курильщики. Наконец показался необъятных размеров вокзал Синдзюку, уже успевший заглотнуть почти всю свою каждодневную порцию в три с половиной миллиона пассажиров.
Теперь Ивата направлялся на запад, где поднимался ввысь частокол небоскребов — живой монумент порядку и наживе. Логотипы компаний на рекламных вывесках удивляли своей бессмысленностью: так, два кота представляли курьерскую компанию, орел — фирму, торгующую шинами, а красный цветок — производителя йогуртов. Возле роскошных отелей стояли стайки желтых и бежевых такси со спящими водителями, уповающими на то, что их таки разбудит богатый турист, желающий прокатиться в Большой Токио. Ивата продолжал свой путь под гигантской автомобильной развязкой № 4. Над его головой оглушительно грохотали машины. Подняв глаза к небу, он попытался разглядеть звезды, но меж небоскребов висел лишь серый мрак.
До дома он добрался в половине второго. Его тут же вырвало, и, пытаясь вообразить Сакаи обнаженной, он отрубился.
Над Тисё повисла серебристая россыпь звезд. Океан был кроток и тих. Клео в кухне ждала возвращения Косуке. Она не рассказывала ни про стертые суставы, ни про а. Она не отвечала на звонки, хотя позвонить ей могла только мать. А если не мать — то Молчун. Клео теперь почти не выходила из дома. Ей не хотелось думать, к чему свелась ее жизнь. Она предпочитала вспоминать прошлые дни. Услышав вдалеке гудки, она выглянула из окна: это в тусклом свете мигал маяк. Когда он впервые привел ее сюда, они долго смотрели на огни маяка — единственный яркий штрих в багровых сумерках. «Они наводят на меня тоску, — говорила она. — Созданные помогать, они в то же время предостерегают держаться от них на расстоянии». Косуке не ответил.
Он снова задерживался. И хотя час ужина давно миновал, она достала из холодильника овощи, закатала рукава и начала резать морковь. Медленно, в попытке убедить себя, что у нее все в норме.
Внезапно Клео замерла, уставившись на нож. Из радионяни до нее доносились звуки спокойного посапывания спящей Ниины, но они не нашли в Клео отклика. Совсем. В других обстоятельствах подобное безразличие напугало бы ее, но сейчас это было куда лучше, чем страшные мысли. Мысли, о которых не говорят.
Клео закрыла глаза, возвращаясь в прошлое.
Ей вспомнилось, как они с Косуке, обнаженные, опьяненные жаром юности и любви, проводили время в своем гнездышке. Поначалу их поцелуи были робкими, словно им было неловко друг перед другом, как стеснительным гостям, оказавшимся за одним столом в компании малознакомых людей. Спали они урывками. Клео рассказывала, как любила разглядывать витрину кондитерской, когда была девочкой. А папа катал ее на плечах, как верховного правителя на слоне. Косуке любил ее истории. Они говорили так, словно в прошлом все происходило лишь для того, чтобы привести их в эту постель. От их дыхания окна старой квартиры Клео запотевали, и она рисовала на стекле сердечки. Квартира находилась недалеко от церкви, колокола которой звонили во время службы и обязательно по праздникам. Они улыбались этому звону, как пьянящей душу шутке. Она любила смотреть из окна на улицу, по которой бриз гнал прибрежный песок. Днями они ходили обнаженными и садились за стол, как в последний раз. Тело Клео воспаряло, словно стая лебедей, стремящихся навстречу зимнему солнцу.
Они жили друг другом, каждый отдавая себя другому без остатка, — в мире, где обитают подлинные чувства, подобные россыпи самоцветов, скрывающихся подо мхом. Косуке целовал ее в пупок, пока она по телефону отпрашивалась с работы, сказавшись больной. Она целовала его колени, когда он читал стихи.
Воспоминания.
Горе.
Пятна.
Но вот открылась дверь, и вошел Косуке, бросая ключи на стол.
— Прости, — сказал он, почесывая щеку.
Клео уже перестала задавать вопросы. Правда, про себя она думает, а знает ли он сам, за что извиняется?
— Ты голодный?
— Особо не заморачивайся.
— Как прошел день? — спросил он, принюхиваясь к запаху своих подмышек.
— Хорошо, — улыбнулась Клео.
— А как Ниина? — без особого интереса спросил он.
— Прекрасно, — улыбнулась Клео. — Она спит.
— Ну и хорошо.
— Как расследование?
— Да никак, — вздохнул он. — Ты же знаешь, как это бывает.
Уж Клео знала.
Япония, покинутый всеми остров, населенный томящимися в одиночестве людьми, одержимыми горами и смертью.
— А-а, — ответила она, моя нож под струей воды. Косуке, открыв холодильник, казалось, о чем-то вспомнил:
— Клео!
Ее сердце готово было разорваться от любви, горькой правды, от всего, что переполняло ее сердце. Она знала, Косуке уже не тот, знала — того, что было между ними, уже не вернешь, но он все еще был нужен ей. Она надеялась услышать, что он все еще любит ее. Надеялась хоть на какое-то проявление искренних чувств. Даже если это ложь.
— Да?
— Как насчет этих зеленых перцев?
От собственного крика Ивата резко подскочил в постели, запачканной блевотиной. В своем кошмарном сне он стоял у маяка, а вокруг бились волны с резким звуком, похожим на вжиканье молнии рюкзака. Он бросился на кухню и принялся неистово шарить по шкафам.
Он кое-как натянул ботинки, схватил плащ и выбежал на улицу. Промокнув насквозь на сильном дожде, он вдруг обнаружил, что не надел брюки. Да наплевать. Завернув за угол, он ворвался в супермаркет. Раздвижные двери предупредительно разошлись перед ним. На часах 3:04. Вокруг никого. Негромко звучала медленная мелодия.
Потупив взгляд, он схватил с полки бутылку водки. Кассир без лишних слов положил ее в пакет. На экране высветилась цена. Он побежал бы за деньгами, если потребовалось бы, но во внутреннем кармане плаща оказалась кредитка. Кассир вставил ее в терминал, а Ивата, дрожа всем телом, ждал, пока пройдет оплата.
— Благодарю вас.
Прежде чем он успел поклониться, Ивата уже бежал к выходу. На улице он сорвал крышку и стал жадно пить из горлышка, словно прошел ради этого пустыню. Желудок обдало огнем, потом скрутило, и наконец наступило спокойствие.
Он пошел к детской площадке через дорогу. Лег спиной на мокрую металлическую горку. Выпил еще и поднял глаза к небу. Дождь хлестал его по лицу, но он продолжал там лежать до серых предрассветных сумерек.
Женщина, вышедшая погулять с собакой в другом конце парка, старалась не смотреть на него. На его груди оставалась засохшая блевотина, а спину ломило от холодного металла. Ивата встал, поплотнее закутался в плащ и пошел куда глаза глядят. Очнулся он на станции Ёёги-Коэн, куда уже потянулись утренние пассажиры. Было 6:02. Ивата перешел на нижний уровень, пробираясь между велосипедистами, которые ждали, пока пройдет поезд. Затем он миновал тоннель, но не свернул налево, как обычно. Вместо этого он прошел по узкой тропинке у забора, идущего вдоль рельсов. Метров через сто он увидел дверь, невидимую в зарослях бамбука. На ней было написано:
Ивата спустился по узкой лестнице, освещаемой лампочками, и очутился в небольшой прихожей. На ковре были следы от сигарет, стены обшиты дешевой фанерой. Пожилая женщина с наброшенным на плечи одеялом и приколотой к платью розой открыла ему дверь. Она улыбалась как-то по-лисьи. Ивате захотелось убежать.
За спиной женщины возникли четыре девушки, с опущенными взорами и мягкими улыбками.
Ивата помотал головой.
— Я очень голоден, — выдавил он.