Николас Моголь – Мертвые души: душееды (страница 3)
Он действовал на автомате. Саквояж, душеприемник. Холод серебра в ладони был единственной реальной вещью в этом расползающемся мире. Он не целился – ткнул стилетом в сторону протянутой конечности.
Контакт.
Звука не было. Было ощущение – будто он воткнул нож в плотный, холодный пепел. И одновременно в его собственном мозгу вспыхнула картинка: крошечная изба, дым от печи щиплет глаза, ребёнок плачет на руках, и всепоглощающая, простая мысль: «Не справлюсь. Не смогу. Устал».
Это была не его усталость. Это была чужая. Усталость того, кем когда-то был этот Скиталец. Усталость, которая и привела его сюда, в эту вечную Серость. И за этим флэшбеком – ещё один, короче: поле, серп в руках, жара, и мысль: "Зачем жать? Всё равно сгниёт". А потом третий: канцелярия, стопки бумаг, и шепот: "Это бессмысленно, всё бессмысленно".
Стилет дрогнул в его руке. Скиталец отпрянул, его контуры задрожали, стали ещё нечётче. Но он не исчез. Он замер, и из его лицевой впадины снова полился тот шелестящий поток:
Их стало больше. Они стекались к дороге отовсюду – из леса, из поля, поднимались из самой земли. Десятки смутных, серых фигур, окружая экипаж медленным, неотвратимым кольцом. Воздух стал густым, как кисель. Дышать было нечем – в лёгкие поступала только ледяная, безжизненная пыль. Чичиков кашлянул. В горле запершило. И в этот момент пульсация в кармане усилилась. Она не просто билась – она завибрировала, отозвавшись на близость Скитальцев, и эта вибрация прошла по всему телу, от костей черепа до кончиков пальцев ног, низкочастотным гулом, вызывающим тошноту и головокружение. А на языке появился вкус металла – как от крови, но чужой, ржавой, с привкусом старого железа.
И вместе с вибрацией в сознании прорезался новый голос. Тихий, но чёткий. Не шелест, а хриплый шёпот. Голос Алексея Сапожникова.
Это было не воспоминание. Это был диалог. Душа в ампуле не просто проецировала прошлое – она реагировала на настоящее. Она боролась.
Чичиков, захлёбываясь пылью и парадоксом, снова взмахнул душеприемником. На этот раз он не тыкал, а провёл в воздухе перед собой дугу – вспомнив старую гравюру экзорциста из дешёвой лавки, замкнутый контур защиты. Серебряное лезвие оставило в насыщенном Серостью воздухе светящийся, болезненный шрам.
Скитальцы отхлынули. Не от боли, а от воспоминания о форме. От навязанного им образа барьера, кольца, защиты – всего того, что они добровольно отринули, выбирая Серость. Их кольцо разомкнулось.
Кучер, увидев просвет, взвыл нечеловеческим голосом и ударил лошадей так, что кнут свистнул, как пуля. Испуганные животные рванули с места, вырвавшись из густой трясины безвременья. Экипаж подпрыгнул на кочке и понёсся вперёд, оставляя позади серое царство и его безликих, тоскующих стражей.
Чичиков
упал на сиденье, давясь кашлем. Глаза слезились, застилая всё пеленой. Он вытер
лицо – на платке остались грязно-серые разводы. В ушах ещё стоял тот шелестящий
шёпот, но поверх него, как якорь, держался хриплый голос сапожника:
Он посмотрел на свои руки – кожа на ладонях слегка посерела, как будто покрылась тонким слоем пепла. Это было временно, он знал – эрозия не могла так быстро проникнуть в него. Но вид этой серости вызвал волну отвращения и страха: что, если это начало? Что, если он сам – часть той системы, которая пожирает души, но теперь система начала пожирать саму себя, начиная с таких, как он, мелких спекулянтов и брокеров?
Когда отдышался, он снова открыл Каталог. Новая запись появилась на следующей странице. Чернила были почти чёрными, его собственными, но буквы плясали, как в лихорадке.
Инцидент 2-А. Зона: 47-й верста от СПб.
Феномен: Скопление «Скитальцев» (категория: Потерянные/Агрессивно-Апатичные).
Воздействие на оператора: Сенсорная депривация, акустическая интрузия (голоса), попытка психической ассимиляции.
Примечание: Объект Л.№ 0112 (Сапожников) проявил аномальную активность – контррезонанс. Стабилизировал психику оператора.
Вывод: Маршрут проходит через зоны повышенной эрозии. Риск неприемлемый. Цели Патрона требуют пересмотра.
Добавлено от руки, дрожащим почерком: Они сдались. Я – нет.
Чичиков долго смотрел на последнюю строчку. «Я – нет». Кто это написал? Он? Или Каталог начал писать сам? Или это голос сапожника, нашедший выход через его собственные пальцы?
Он посмотрел в окно. Серость отступила, уступив место обычному, унылому осеннему пейзажу: грязная дорога, жёлто-коричневая листва, низкое свинцовое небо. После той абсолютной пустоты это казалось буйством красок и жизни. Но иллюзии больше не было. Он видел мир теперь через призму только что пережитого: каждое увядающее дерево было потенциальным Скитальцем, каждый клочок тумана – намёком на эрозию.
Он потрогал ампулу в кармане. Она была горячей, почти обжигающей. И пульсация теперь отчётливо делилась на два ритма: тяжёлый, уставший – сапожника, и частый, испуганный – его собственный. Они начали синхронизироваться.
Чичиков откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед ним, на внутренней стороне век, не стоял образ золотого тельца или карьеры. Стояло серое, бесконечное поле, и на нём – тысячи безликих фигур, медленно качающихся в такт всеобщему забвению. И одна-единственная, чёткая мысль, пришедшая не из учебников по душеведению, а из самой глубины охваченного ужасом сознания:
«Я везу с собой не товар. Я везу якорь. И этот якорь тянет меня не на дно рынка, а в самую гущу той пустоты, которую я всю жизнь притворялся что продаю».
Экипаж мчался вперёд, увозя его от одной бездны – к другим, ещё не исследованным, которые ждали в поместьях с добрыми, старинными фамилиями. Но первая, самая страшная бездна, как он теперь понимал, была уже внутри него. И она только начинала открываться.
Глава 3: Призрачный гость (Манилов)
Экипаж въехал в поместье Манилова под вечер, но вечер здесь был особенным – словно остановившимся навсегда в предсумеречный час, когда тени длинны, но ничто ещё не погрузилось во тьму. Небо, та самая «бледно-розовая краска», на поверку оказалось статичным. Облака не плыли, а висели, как тщательно развешенные на заднике декорации. Воздух был тихим настолько, что Чичиков услышал собственное сердцебиение – вернее, два сердцебиения: своё, учащённое от ожидания, и то, глухое, отстающее, из нагрудного кармана.
Дорога, безупречно ровная и посыпанная жёлтым песком, вилась между берёзками, высаженными с математической точностью. Их белые стволы казались выбеленными известью, а листья, даже осенние, держались на ветвях с неестественной упругостью, будто были вырезаны из жести и покрашены. «Идеальный порядок – первый признак системного распада», – вспомнилась Чичикову строчка из какого-то корпоративного отчёта «Ликосса» о душевных аномалиях. Он тогда не придал ей значения. Теперь она обрела жуткую буквальность.
Дом предстал перед ним – белоснежный, с колоннами, утопающий в зелени, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не живой листвой, а густо посаженным самшитом, подстриженным в идеальные шары и кубы. Ни одного сорняка. Ни одного опавшего листа. Это место не жило – оно демонстрировало концепт жизни.
На крыльце, в позе гостеприимного хозяина, замер сам Манилов. Высокий, светловолосый, одетый в безупречный, чуть старомодный сюртук небесно-голубого цвета – цвета, который в природе почти не встречается. Его лицо было приятным в той же мере, в какой приятен фарфоровый кукольный лик: правильные черты, румянец на щеках, улыбка, выверенная до миллиметра. Но глаза… Глаза были главным. Они были голубыми, ясными и абсолютно пустыми. В них не читалось ни любопытства, ни радости, ни даже простой вежливости. Они просто отражали свет, как хорошо отполированные озёрные глади в безветренный день.
– Павел Иванович! – голос Манилова зазвучал, словно из граммофонной трубы – ровно, мелодично, без единой эмоциональной модуляции. – Какое счастье! Какая радость! Я буквально считал минуты!
Он протянул руку для рукопожатия. Рука была сухой, прохладной и совершенно инертной – как будто в неё вложили искусственную кисть. Чичиков, превозмогая внезапный позыв отдернуть свою, пожал её.
– Восхищён вашим имением, – сказал он, включая режим автоматической вежливости. – Оно дышит… безупречностью.
– О, вы заметили! – Манилов всплеснул руками, и этот жест тоже казался заученным. – Это ведь всё мечта! Моя мечта о гармонии. Проходите, проходите! Моя супруга Лизанька уже заварила чай. Она тоже мечтает о встрече!
«Лизанька» – жена Манилова – оказалась его идеальным отражением в миниатюре. Круглое, кукольное лицо, розовые губки бантиком, платье цвета взбитых сливок. Она сделала книксен, и в её движении не было ни грации, ни смущения – только точное воспроизведение ритуала.
– Чрезвычайно рада, – произнесла она тем же граммофонным голосом, что и муж.
Войдя в дом, Чичиков почувствовал, как его охватывает странное ощущение. Здесь было слишком чисто. Паркет блестел, как зеркало, но на нём не было ни царапин, ни следов. Мебель – наборы белого лака с позолотой – стояла строго симметрично. На стенах висели картины: все одинаковые – идиллический пейзаж с озером, мостиком и двумя берёзками. «Одна и та же мечта, размноженная в тридцати экземплярах», – подумал Чичиков с внутренней дрожью.