Николас Халифа – Таблетка №9 (страница 2)

Обед на шведском столе был роскошным. Горы фруктов, сияющее желе, дымящиеся горячие блюда. Я накладывал себе салат, и моё отражение в полированной крышке салатника исказилось, стало вытянутым и бледным. Я вздрогнул и отставил ложку.

– Фолле, ты ел? – спросила бабушка. Она сидела напротив, отламывая крошки от круассана.

– Ел, – автоматически ответил я, хотя не мог вспомнить, что именно клал себе на тарелку. Провал. Мелкий, но досадный. Будто плёнка кадром промелькнула.

После обеда был массаж. Кабинет пах травами и камфарой. Массажист, мужчина с невероятно сильными руками, тоже улыбался той самой улыбкой. Его прикосновения были профессиональными, разминающими узлы на спине, но под его пальцами моя кожа казалась чужим, отдалённым рельефом. Я лежал, уткнувшись лицом в круглое отверстие в кушетке, и наблюдал за пылинками, танцующими в луче солнца на тёмном паркете. Они кружились в чётком, почти математическом порядке. Слишком чётком.

Вечером мы пошли к озеру. Оно лежало в чаше холмов, огромное и спокойное. Вода была тёмной. Не просто глубокой, а плотной, почти чёрной, даже там, где на неё падал последний солнечный свет. Она не отражала небо, а, казалось, поглощала его, превращая в свою собственную, непроницаемую субстанцию. Я стоял на деревянном пирсе и смотрел в эту густую черноту. Мне вдруг представилось, что там, в глубине, нет дна. Что озеро – это бездна, прикрытая тонкой плёнкой воды. От этой мысли по спине пробежали мурашки.

– Красиво, да? – сказала бабушка, подходя ко мне. Её голос прозвучал как будто издалека.

– Очень, – ответил я, не отрывая взгляда от воды. – Просто вода какая-то… странная.

– Горная, – просто сказала она. – В ней много минералов. Поэтому и лечебная.

– Да, наверное, – согласился я, но внутри всё сжалось.

Мы шли обратно по тропинке, усыпанной хвоей. Бабушка говорила о планах на завтра – грязевые ванны, прогулка в горы. Я кивал, но её слова расплывались, теряли смысл, превращались в фоновый шум. Вместо них в голове назойливо вертелась одна фраза: «Всё как под стеклом». И я поймал себя на том, что снова забыл, с чего начался её рассказ. Совсем. Я остановился.

– О чём это ты говорила минуту назад, бабушка? Про… процедуры?

Она посмотрела на меня. Не улыбаясь. Её взгляд был пристальным, изучающим, каким он бывал иногда дома.

– Я говорила о завтрашнем расписании, Фолле. Тебе нездоровится?

– Нет, нет. Просто отвлёкся.

Я заставил себя улыбнуться, чувствуя, как мои губы растягиваются в том же неестественном, заученном гримасе, что и у работников санатория. Мир вокруг – сосны, угасающее небо, идеальные дорожки – всё ещё был прекрасен. Но эта красота была холодной, безжизненной, как диорама в музее. Она не пускала меня внутрь. А я, похоже, начинал выпадать из неё наружу, в какое-то другое пространство, где тикали часы и повторялись пейзажи за окном.

Вернувшись в номер, я подошёл к окну. Санаторий тонул в сумерках, в окнах зажигались жёлтые квадратики. Всё было тихо, мирно, безопасно. Но я поймал себя на том, что проверяю замок на двери. Просто на всякий случай. Просто потому, что эта идеальная картинка за стеклом начала казаться мне самой ненадёжной вещью на свете.

Глава 4: Шахматная теория в действии

Кража была незначительной – у той самой улыбающейся администраторши из-за стойки пропал дорогой хрустальный пресс-папье. Поднялась небольшая суета, вызвали полицию, но всё было чинно и тихо, как и положено в «Эдене». Для меня же это был первый звонок, вызов. Возможность проверить теорию на практике.

Вернувшись в номер, пока бабушка отдыхала на балконе, я достал блокнот с шахматной диаграммой на обложке. Развернул чистый лист, провел сверху линию и с левой стороны вывел: «ЧЁРНЫЕ (ДЕТАЛИ И МОТИВЫ)». Рука дрожала от волнения, но это было приятное, творческое волнение. Я чувствовал себя наконец на своём месте.

Пресс-папье стояло на краю стойки, ближе к коридору.

Администраторша отлучалась утром на десять минут на планерку.

В это время у стойки меняли цветы – был посторонний рабочий с тележкой.

Ценность предмета – скорее символическая, денежная стоимость невелика.

Значит, мотив – не нажива. Возможно, месть? Или желание смутить, внести раздор?

Рабочий выглядел нервным, но все здесь выглядят немного… заученными.

На полу у стойки я заметил мелкий осколок, возможно, от чего-то другого.

Я записывал быстро, почти лихорадочно. Мысли текли чётко, как по лекалам. Вот она – сила системы! Восемь деталей, восемь мотивов. Я уже представлял, как заполню правую часть – «БЕЛЫЕ (ИНСТРУМЕНТЫ И ТЕОРИИ)». Но на седьмом пункте мой карандаш замер.

Восьмая деталь. Какая ещё деталь? Я видел сцену. Я всё запомнил. Я специально был внимателен. Но в памяти образовалась пустота, белое шумящее пятно. Я напрягся, пытаясь выудить из себя хоть что-то – тень на стене, звук, выражение лица. Ничего. Только нарастающий, тупой гул в висках. Голова начала ныть, слабо, но назойливо, как будто где-то глубоко в черепе защемило нерв.

«Неважно, – прошептал я сам себе. – Семь тоже достаточно для начала». Но теория требовала восьми. Восемь на восемь. Шестнадцать на шестнадцать. Идеальный баланс. Без этого фундамент давал трещину.

Я отложил блокнот и потёр виски. Нужно было умыться. В ванной комнате было прохладно, пахло сосновым мылом от санатория. Я открыл кран, плеснул холодной воды на лицо. Ощущение было резким, отрезвляющим. Поднял голову к зеркалу.

Лицо было бледным, глаза чуть расширены. За моим отражением, в глубине комнаты, освещённой только светом из спальни, на белой кафельной стене лежала тень. Не моя. Я стоял прямо, а тень была смещена вправо, выше и уже. Она была нечёткой, размытой, но по её силуэту угадывались плечи, голова. Будто кто-то стоял совсем близко за мной, почти касаясь спиной.

Лёд пробежал по позвоночнику. Я резко обернулся.

Никого. Пустая, ярко освещённая дверной рамой комната. Просто игра света, – моментально выдал мозг рациональное объяснение. – Отражение ручки двери, падающей тени от полотенцесушителя. Ничего более.

Я медленно повернулся обратно к зеркалу. Тени не было. Была только стена. Я глубоко вдохнул. Игра света. Конечно. От усталости, от напряжения. Я снова наклонился к раковине.

И тут краем глаза я уловил движение. В зеркале. Не позади, а внутри самого стекла, будто в его ртутной глубине что-то шевельнулось. Я замер, не дыша, впиваясь взглядом в своё отражение. Его глаза смотрели на меня с каким-то чужим, отстранённым интересом.

«Фолле, ты там?» – позвала из спальни бабушка.

Звук её голоса разбил напряжённый миг. Я моргнул. В зеркале был просто я – испуганный шестнадцатилетний мальчик с мокрым лицом.

– Да, бабушка! Всё в порядке! – крикнул я, и голос мой прозвучал неестественно громко.

Я вытер лицо полотенцем, избегая смотреть в зеркало. Вернулся в спальню. Бабушка смотрела на меня с обычной заботой.

– Опять за своим расследованием? – спросила она. – Тебе бы отдохнуть, голова должна быть свежей.

– Я просто… записывал кое-какие мысли, – сказал я, садясь на кровать и глядя на открытый блокнот. На странице аккуратным столбиком стояли семь пунктов. Восьмая строка оставалась пустой, зияющей. Не деталь, а провал. Не фигура на доске, а дыра в самой доске.

Я закрыл блокнот. Внезапно теория о шестнадцати фигурах показалась нелепой, детской игрой. А тень в зеркале, хоть я и прогнал её мыслью о «свете», осела где-то глубоко внутри, холодным, твёрдым комком. Игра ли это была? Или первый ход чёрных в партии, которую я начал, но уже не понимал, кто за кого играет?

Глава 5: Болезнь

Проснулся от того, что мир перевернулся. Не так – раскалился. Стал жидким и тяжёлым. Глаза открыл, а потолок плывёт, колышется волнами. Жар. Всё тело – один сплошной жар, будто под кожей зажгли угли. И холодно. Страшно холодно, зубы стучат. Температура. Бабушкин голос из другого конца туннеля: «Тридцать девять шесть». Цифры не соединяются в смысл, только «девять» – чёрная дыра, в которую проваливаешься.

Голова. Голова – это отдельная вселенная боли. Тупая, раскалённая громада, трещит по швам. Каждый удар сердца отдаётся в висках оглушительным ударом гонга. Бум. Бум. Бум. Не сердце, а кто-то колотит изнутри по черепу кулаком.

Звуки доносятся будто сквозь вату и воду. Голос бабушки. Шарканье её тапочек. Льётся вода. Что-то звякает. Всё приглушённое, обёрнутое плёнкой.

– Держись, Фолле. Держись.

Её руки под моими плечами. Холодные или горячие? Не могу понять. Она поднимает меня. Кости стали ватными, тело не слушается, оно растекается. «Сядь. Надо сесть». Я падаю на край кровати. Пол под ногами уходит куда-то вбок.

И вот он – таз. Пар идёт столбом. Вода. Очень тёплая, говорит она. Я опускаю ноги. Ожог. Резкий, пронзительный. Я вскрикиваю, пытаюсь выдернуть, но её руки держат крепко, как тиски.

– Потерпи. Надо прогнать хворь. Так всегда делали.

Её голос твёрдый. Чужой. Или это не её голос?

Сначала только боль. Потом тепло растекается, поднимается вверх по ногам, в живот, в грудь. Становится невыносимо душно. Воздуха нет. Стены. Смотрю на стену напротив. Обои с мелким синим узором. Полосочки. Они начинают шевелиться. Ползти. Медленно, как гусеницы. Синие червячки на кремовом фоне. Извиваются. Собираются в узлы, расползаются.

Конец ознакомительного фрагмента.