Николас Халифа – Седьмой Реагент (страница 3)

Она судорожно всхлипнула, прижала монету ко лбу.

– Я не знаю, что было правдой. Был ли он убит. Или… или он сам это инсценировал. Слился с тенями. Перешел в другую игру. Более опасную. Настолько опасную, что даже его имя стало ядом. Иногда… иногда мне кажется, что он жив. Что он наблюдает. Из какой-то тьмы. За мной. За тобой.

Она вдруг резко встала, отвернулась, чтобы я не видел ее искаженного лица.

– Забудь, что я сказала. Забудь его имя. Он – призрак. Проклятие. И я… я боюсь, что ты… – она не договорила. Замолчала.

Она так и не сказала, откуда эта монета. И почему хранит ее все эти годы. И что скрывает за словами «последнее дело». И почему так испугалась того, что сказал умирающий вор. И главное – почему в ее голосе, когда она говорила о его возможном бегстве, была не тоска, а леденящий душу страх.

Она оставила меня одного в темноте. С этим рассказом. С этим призраком моего отца – харизматичного, блестящего и абсолютно бесчеловечного хищника, чье исчезновение было страшнее, чем смерть. И с тяжелым, холодным пониманием, что мать только приоткрыла дверь в ту комнату, где хранились самые страшные ее тайны. И теперь эта дверь уже не закроется. Никогда.

Глава 4

Туман поднимался от черной воды канала Грибоедова густыми, пропитанными гнилью клочьями. Он застилал мостовую, прилипал к стенам домов, заползал в легкие мерзкой сыростью. Раннее утро. Серое. Беззвучное.

Ее нашел водовоз. Старик с покорной, как у быка, спиной. Он пришел за водой, ругаясь на замерзший насос. И увидел. Сначала показалось – куча тряпья. Выброшенный хлам. Но тряпье имело форму. Человеческую форму. И из него торчали ноги. Босые. Синие. С неестественно вывернутыми ступнями.

Он подошел ближе. И его старый, пропитый дух вырвался наружу ледяным стоном.

Она лежала в промозглой грязи, у самой воды. Молодая. Лет двадцати. Лицо ее было обращено к свинцовому небу. Глаза, широко раскрытые, смотрели в никуда. В них застыл не ужас. Пустота. Полная, абсолютная пустота ушедшей жизни. Волосы, темные и густые, раскинулись вокруг головы грязным ореолом. На шее – синий, с фиолетовыми прожилками, след от удавки.

Но самое страшное было не в этом.

Ее платье было разрезано. Аккуратно. Хирургически. От горла до низа живота. И внутренности… их не было. Аккуратно извлечены. Куда-то унесены. На их месте зияла темная, пустая полость. Как в выпотрошенной рыбе.

Вокруг уже стояли зеваки. Немые. С серыми, испуганными лицами. Они смотрели, не мигая. Дышали на холоде белыми облачками. В их глазах читался не ужас. Привычное, горькое ожидание. Очередная жертва. Безжалостного города. Безжалостного времени.

Прибыла полиция. Не спеша. Словно шли не на место зверского убийства, а на скучное дежурное мероприятие.

Их было двое. Как будто сошедших с карикатурного плаката.

Первый – пристав Оболенский. Пузатый, тяжело дышащий. Лицо – заплывшее, красное от нездорового румянца и утренней выпивки. Усы, пышные, но неухоженные. Он подошел к телу, кряхтя, и уставился на него с отстраненным, почти скучающим видом.

– Ну-ну, – произнес он хрипло. – Развлекается кто-то. Основательно.

Второй – помощник пристава Зарецкий. Долговязый, тощий. С лицом голодной мыши и вечно сморкающимся носом. Он нервно потирал худые пальцы, обутые в потертые перчатки.

– Ужас, ужас, – прошептал он, но в его голосе не было ужаса. Было какое-то болезненное, викарное любопытство.

– Ни документов, ясное дело, – констатировал Оболенский, лениво пиная ногой брошенный рядом женский башмак. – Шлюха, поди. Из этих… ночных бабочек. С кем-то не поделилась. Или клиент оказался с фантазией.

Зарецкий присел на корточки, стараясь не запачкать брюки.

– Но как извлечено-то, Иван Сергеевич? Чисто. Будто скальпелем. Может, медик? Студент-недоучка из Военно-Медицинской?

– Медик? – фыркнул Оболенский. – Да брось ты. Гражданская война только закончилась. Пол-России резали друг друга как свиней. Каждый второй теперь знает, где у человека селезенка находится. Могли и сапожник, и слесарь. Научились.

Он обвел взглядом мрачные, безмолвные фасады.

– Никто ничего не видел. Не слышал. Как всегда. – Он тяжело вздохнул. – Везите ее в морг. Оформляй как «убийство неустановленным лицом на почве хулиганства».

– Но внутренности… – попытался возразить Зарецкий. – Их же нет. Куда?

Оболенский посмотрел на него с презрительной жалостью.

– Собаки, Зарецкий. Бродячие собаки. Или крысы. В этом районе их тьма. Все сожрали. Понятно?

Зарецкий кивнул, но сомнение читалось в его глазах. Собаки не режут платья аккуратными разрезами. Не извлекают органы с хирургической точностью.

– А может… – понизил он голос, – может, это… ритуальное? Сектанты какие? Слышал я, по городу…

– Заткнись! – рявкнул Оболенский, и его лицо побагровело. – Не неси ерунды! Ритуалы… в Совдепии? Ты с ума сошел? Нам и так хлопот хватает.

Он отвернулся, достал из кармана плоскую фляжку, глотнул. Лицо его скривилось.

– Проститутка. И все. Записано? Заводи дело и забудь. Таких, как она, каждый день по городу штук пять находятся. Никому не нужны. Никто не будет спрашивать.

Он бросил последний взгляд на бледное, пустое лицо убитой. На темную дыру в ее теле.

– Конвейер, Зарецкий. Простой конвейер. Одну убрали – другая придет. Место не пустует. А нам лишь бы отчетность была в порядке.

Они ушли. Так же неспешно, как и пришли. Оставили двух городовых сторожить труп до приезда санитаров.

Туман сгущался. Поглощал фигуры зевак, растворял контуры домов. Город возвращался к своему обычному состоянию. Равнодушному. Холодному. Безжалостному.

На набережной осталось только темное, мокрое пятно на камнях. Да призрачный, сладковатый запах крови, медленно растворяющийся в сыром, пропитанном смертью воздухе. Очередная жертва. Без имени. Без прошлого. Без будущего. Просто статистика в отчете двух циничных, уставших от всего сыщиков. И предвестник чего-то нового. Темного и хищного, что начало просыпаться в каменных кишках города.

Глава 5

Тишина.

Не та, благодушная, что царит в спящем доме. А иная. Густая. Натянутая, как струна. Та, что возникает, когда привычный ночной шорох – скрип половиц, шепот ветра в щелях – внезапно обрывается. Оставляя после себя вакуум. Звенящую пустоту.

Я проснулся от этой тишины. Резко. Будто кто-то толкнул меня в бок. Сердце заколотилось, старый, изношенный мотор, выскакивая из груди.

Лежал неподвижно. Слушал. Ничего. Только стук крови в висках. Наш чердак. Наша протекающая берлога. Было темно. Слуховое окно – бледное пятно в кромешной тьме. Мать Рафаила спала на своей койке, ее дыхание было ровным, тяжелым. Уставшим до потери сознания.

Но второй койки… второй койки я не видел. Только смутные очертания. Пустые.

Я приподнялся на локте. Вгляделся. Одеяло сброшено. Соломенный матрац – вмятины нет. Он не спит. Или уже не спит.

«Мальчик, – прошептал я беззвучно. – Рафаил».

Тишина в ответ. Глубокая. Бездонная.

Я отбросил одеяло. Холод мгновенно впился в кости. Нашел на табурете очки. Мир расплылся, а потом снова стал резким. Слишком резким. Каждая тень, каждое пятно сырости на стене казались зловещими.

Подошел к его койке. Провел рукой по холсту. Холодный. Ледяной. Будто на нем никто и не лежал. Будто он встал и ушел… давно. Очень давно.

Паника. Горячая, липкая волна. Она подкатила к горлу. Он пропал. Ребенок. Ночью. В этом городе-убийце. Его убили. Украли. Он лежит где-то в канале, как та девушка…

Нет. Нет. Не это.

Страх был, но не только он. Было и другое. Щемящее, холодное любопытство. То самое, что заставляло меня годами копаться в ретортах, искать ответы в ядовитых парах. Предчувствие. Что сейчас случится то, чего я боялся. И чего… жаждал увидеть.

Я подкрался к слуховому окну. Старое, мутное стекло, покрытое паутиной трещин. Протер рукавом халата круг. Выглянул.

Ночь была лунной. Холодной. Беззвездной. Луна – тусклый, выцветший серп – бросала на город призрачный, синеватый свет. Крыши, трубы, спящие улицы – все было окрашено в цвета лунного камня и пепла.

Ничего. Ни души.

И тут… движение. Напротив. В арке дома, что стоял через улицу. Тень. Маленькая. Темнее самой темноты. Она отделилась от стены. Плавно. Бесшумно. Не как ходит человек. Как скользит тень. Или дым.

Это был он. Я знал. Даже на таком расстоянии. Эта странная, не по-детски прямая осанка. Эта отрешенная уверенность в движениях.

«Куда? – застучала мысль. – Куда ты идешь, мальчик? Что ты ищешь в три часа ночи?»

Он вышел на лунную мостовую. Не оглядываясь. Не крадучись. Шел ровно. Спокойно. Будто шел по коридору школы. А не по спящему, полному опасностей городу.

Я прижался лбом к ледяному стеклу. Дыхание затуманивало обзор. Я стирал его дрожащей рукой.

Он двигался на восток. К Неве. К островам. Туда, где город становился реже, пустыннее. Где были старые дачи, заросшие парки, заброшенные лаборатории.

Мои мысли, сбитые, испуганные, метались, как пойманные мухи.

Он спятил. Холодный удар по голове. Лунатизм.

Нет. Он не спит. Он в сознании. Я вижу по тому, как он движется.