Николас Халифа – Седьмой Реагент (страница 1)

Николас Халифа

Седьмой Реагент

СЕДЬМОЙ РЕАГЕНТ

Они приехали в ноябре.

Город встретил их сплошной серой стеной. Небо и мостовая. Вода в канале и стены домов. Всё было одного цвета. Цвета промозглой тоски.

Вышли из вагона. Не спеша. Медленно. Будто выплыли из мутной воды. Двое теней. Женщина и мальчик.

Она.

Худая. Лицо – восковое, с серыми тенями под глазами. Глаза пустые. Смотрела куда-то внутрь себя. В платке, выцветшем до неопределенного грязного оттенка. Пальцы в дырявых перчатках сжимали узел. Вся их жизнь – в этом узле. Ткань протерлась. Узел был маленьким. Слишком маленьким.

Он.

Мальчик. Лет двенадцать. Лицо острое, исхудавшее. Но не детское. Взгляд взрослого, который всё уже видел. Слишком спокойный. Слишком тихий. Он не вертел головой. Не искал глазом что-то новое. Он просто смотрел. Принимал. Впитывал эту серость. Этот холод. Стоял неподвижно. Руки в карманах старого, не по росту, пальтишка.

Вокзал был полон такого же серого люда. Люди-призраки. Толклись без цели. Шептались. Кашляли. От них шел запах влажной одежды, махорки и безнадеги.

Они пошли.

По мокрой брусчатке. Ветер с Невы резал лицо. Пронизывал насквозь. Женщина ежилась. Мальчик – нет. Шел ровно. Его худые плечи были расправлены. Странная, недетская выправка.

Я видел, как он смотрел на город.

Не с восхищением. Не со страхом. С холодным, клиническим интересом. Он изучал его. Как хирург изучает тело на столе. Видел облупленную штукатурку. Забитые досками окна. Замерзшую грязь на карнизах. Он читал город, как открытую книгу. Книгу, написанную голодом и смертью.

Они свернули к Грибоедову.

Вода в канале была черной. Маслянистой. В ней плавал мусор. Отражение мостов дрожало в темной глубине. Как предчувствие.

Они несли свою убогость с каким-то странным достоинством. Два последних солдата разгромленной армии. Армии, имя которой уже все забыли.

Я стоял в арке.

Наблюдал. Холодел. Я знал этот город. Он пожирал таких. Мелких, незаметных. Перемалывал кости в щебень. Высасывал душу. Превращал в пыль. В часть этой вечной, безликой серости.

И я знал их.

Знаю.

Не их имена. Не откуда они. Знаю их судьбу.

Она сломается скоро. Ее пустые глаза наполнятся тихим ужасом. А потом – ничем. Ее сотрут. Сметут. Как пыль с подоконника.

А он…

Он не сломается.

Он пойдет другим путем. Твердым. Неотвратимым. Его спокойствие – не слабость. Это лед. Готовность. В его взгляде уже зреет то, что заставит шептаться этот город. Шептаться его страшным, кровавым шепотом.

Они скрылись за поворотом.

Растворились в сыром питерском тумане.

Две фигуры. Мать и сын.

Их история только началась.

А для меня… она уже давно закончена. И отзвучала. Глухим, похоронным звоном над черной водой.

Глава 1

Она шла, а я брел за ней.

По темным дворам-колодцам. Где холод приникал к костям. Где стены плакали сыростью. Мы искали ночлег. Пристанище. Дыру, чтобы умереть не на улице.

Мать шла упрямо. Сжав губы. В ее глазах горела последняя искра гордости. И дикое, животное отчаяние. Она стучала в двери. В подворотни. Голос у нее стал хриплым. Просящим. Таким незнакомым. Её отгоняли. Захлопывали двери. Иногда просто молча отворачивались.

Потом она вспомнила. Старую связь. Бывшего учителя. Химии. Жил где-то здесь.

Мы нашли этот дом. Трехэтажный, некогда богатый. Теперь – скорлупа. Штукатурка облезла, обнажив кирпичную чахлую плоть. Окна на первом этаже были заколочены. Двор пах кислой капустой и тленом.

Долго стучали в квартиру на втором этаже. Тишина была густой. Мертвой. Потом – шаги. Медленные. Шаркающие. Заскрипел ржавый засов.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щеке возник глаз. Большой, влажный, выцветший. Смотрел не на нас. Сквозь нас.

– Кто? – голос был тихим, безжизненным. Как шелест бумаги.

Мать назвала свое имя. Имя отца. Которого не было. Уже давно.

Цепочка звякнула. Дверь отворилась.

Мы вошли в царство запахов. Пахло пылью. Кислыми химикатами. Старыми переплетами. И чем-то еще. Сладковатым. Тяжелым. Как в аптеке при морге.

Деду Леонтию было лет семьдесят. Он был похож на свою квартиру. Высокий, сухой, сгорбленный. Лицо – паутина морщин. Седая борода клинышком. Одет в старый, заношенный до блеска халат. На ногах – стоптанные домашние туфли. Он двигался бесшумно. Плыл по коридору. Мы – за ним.

Квартира была лабиринтом. Беспорядок был возведен в абсолют. Везде книги. Горами. Стеллажами. На полу. На подоконниках. Они пожирали пространство. Между ними – склянки. Колбы. Реторты. Медные трубки. В некоторых жидкость. Мутная. Цвета чая или темной крови. На столе, заваленном бумагами, стоял микроскоп. Рядом – кусок черного хлеба. Крошки.

Он был беден. Убог. Это било в глаза. Но в этой нищете была своя, странная система. Свой порядок хаоса.

– Так… – прошептал он, усаживаясь в кресло с протертой обивкой. – Значит, вдова Петра…

Он смотрел на мать. Его взгляд был отстраненным. Он видел не ее. Воспоминание. Призрак.

Мать сидела на краю стула. Прямая. Как струна. Она пыталась сохранить достоинство. Но ее руки, лежащие на коленях, дрожали. Мелко, беспомощно.

– Нам некуда идти, Леонтий Васильевич. Прошу. Хотя бы на ночь. Заплатим. Как только устроюсь.

Он медленно повел головой.

– Деньги… Какие деньги? Мир иллюзий. – Он указал длинным, костлявым пальцем на полки. – Вот истинные ценности. Знания. А они… они нынче никому не нужны. Никому.

Он замолчал. Смотрел в запыленное окно. В его глазах плавала тихая, ученая грусть. Безумие, растерянное во времени.

– У меня есть чердак, – сказал он вдруг. – Под самой крышей. Там течет. Дует. Но крыша есть. И стены.

Он поднялся. Повел нас обратно, в темный коридор. Нашел на гвозде огромный, ржавый ключ.

Лестница на чердак была крутой. Деревянной. Скользкой. Ступени скрипели жалобно.

Он отпер дверь. Она отворилась с тяжелым стоном.

Мы вошли.

Это было пространство под самой кровлей. Низкое. Захламленное старыми рамами, рухлядью. Воздух стоял ледяной, спертый. Пахло старым деревом, голубиным пометом и сыростью. Свет проникал через запыленное слуховое окно. В углу зияла дыра в крыше. Сквозь нее был виден клочок грязно-серого неба. Под дырой на полу темнела лужа. Рядом – старая, проржавевшая кровать без матраца. И табурет.

Мать обвела взглядом это царство разрухи. Ее плечи, так гордо расправленные, наконец, сникли. Что-то в ней надломилось. Окончательно и бесповоротно.

– Берите, – прошептал Леонтий. – За рубль в месяц. Мне деньги ни к чему. Но… порядок есть порядок.

Он протянул ключ. Мать взяла его. Медленно. Ее пальцы сжали холодный металл.

– Благодарю, – выдавила она. Голос был пустым. Безжизненным. Как у него.

Он кивнул и удалился. Его шаги затихли на лестнице.

Мы остались одни. В этом склепе. Под протекающей крышей. За рубль в месяц.