Николас Халифа – Родиться – умереть (страница 1)
Николас Халифа
Родиться – умереть
Пролог
Город дышал ровно, без перебоев. Воздух входил и выходил через вентиляционные шахты, отфильтрованный до стерильной прозрачности. На улицах – ни пылинки. Солнце падало на полированный гранит тротуаров ровным, безжалостным светом, не оставляя теней. Тени предполагали тайну, а тайны не было. Была только поверхность, гладкая, как скальпель.
Доктор Арман Делатр стоял у окна своей лаборатории на сорок втором этаже. Внизу, между башнями из стекла и стали, двигались фигурки. Никто не спешил. Никто не останавливался, чтобы посмотреть на облако – их не было, климат контролировался. Никто не поднимал голову к небу. Небо было пустым, и в его пустоте не было вопроса.
Он прислушался. Тишина.
Это была не тишина покоя. Это была тишина завершённости. Мир, из которого выкачали воздух недоумения. Звуки были: отдалённый гул транспорта на магнитной подушке, щелчок систем жизнеобеспечения в стене, собственное сердцебиение в ушах – ровное, как метроном. Но за ними, под ними – ничего. Ни гула мыслей, обращённых в никуда. Ни шёпота молитвы, застрявшей в горле. Ни того беззвучного звона, который возникает, когда миллионы душ одновременно перестают ждать ответа.
Процедура Клиренса работала идеально. Она была элегантна, как математическая формула. Не нужно было жечь книги, ломать алтари. Достаточно было найти генетический переключатель иррационального – ту самую щель в мозге, куда проваливается вера в чудо, в незримое, в «потом». И аккуратно его закрыть.
Теперь в человеке не было трещины. Он был цельным, герметичным. Неуязвимым.
Делатр провёл пальцем по холодному стеклу. На подушечке остался идеальный, без единого развода след. Чистота была агрессивной. Она требовала, чтобы ей соответствовали. Храмы снесли не сразу. Сначала их перестали посещать. Потом их продали под архивы данных. Последний собор разобрали три года назад на строительные блоки для новой детской клиники. Дети теперь рождались уже с отредактированным сознанием. Они не знали, чего лишены. Они не знали слова «лишены».
Иногда, в самые тихие минуты, между анализом одного отчёта и другого, Делатра посещало ощущение. Не мысль – мысли были в порядке. А именно ощущение: будто он стоит в огромном, безупречно освещённом зале, где всё расставлено по местам, но сам он забыл, зачем вошёл. Ощущение мимолётное, как спазм несуществующей мышцы. Он гнал его, как гонят сонливость: встряхиванием головы, ещё одной чашкой синтезированного кофеина.
Он повернулся от окна. Его отражение в тёмном стекле шкафа было чётким, резким, как контур на медицинской схеме. Ничего лишнего. Человек в белом халате. Инструмент системы, которая исцелила человечество от самой древней, самой изнурительной болезни – надежды на спасение извне.
Он сел за стол, включил терминал. На экране засветились данные. Статистика. Эффективность. Графики общественной удовлетворённости, которые стремились к прямой линии. Никаких пиков экстаза, никаких провалов отчаяния. Спокойная, ровная плоскость бытия.
Его пальцы замерли над клавиатурой. И снова – тишина. Не в ушах. В самом воздухе. Воздух был мёртвым. Он не вибрировал от колокольного звона, которого не было. Не дрожал от сдержанных рыданий, которых тоже не было. Он просто был. Как вакуум.
Где-то в этом вакууме, как единственную пылинку в стерильной камере, систему отслеживала аномалию. Код «Анахронизм». Бывший священник. Лоренцо Аморанте. Носитель рецидива.
Делатр вздохнул. Звук выдоха был неестественно громким в беззвучной комнате. Он отметил это как интересный физиологический феномен: в среде, лишённой фонового духовного шума, собственное тело начинает звучать чуждо, почти неприлично.
Он приступил к работе. Надо было спланировать операцию. Извлечь последнюю ошибку. Вернуть тишине её первозданную, абсолютную чистоту.
А за окном, в своём бесшумном движении, город продолжал дышать. Ровно. Без перебоев. Без вздоха. Без молитвы. Без чуда.
Это был совершенный мир. Мир после конца истории. Мир, который забыл, что когда-то задавал вопросы.
И эта тишина – тишина после последнего вопроса, на который так и не последовало ответа, – была гуще стали и холоднее межзвёздного пространства. Она была не фоном. Она была сутью. Морем, в котором всё утонуло и окаменело.
Глава 1
Боль началась не в душе. Она началась в костях.
Лоренцо проснулся от того, что его скелет, казалось, кричал внутрь него – беззвучным, ледяным рёвом. Он лежал на жёсткой койке в реабилитационном центре, глядя в белый, безликий потолок. Воздух пах антисептиком и ничем больше. Никакого ладана. Никакой пыли, нагретой солнцем на старых дубовых скамьях. Просто стерильная пустота, вдавливающаяся в лёгкие.
Они сказали, что это успех. «Процедура Клиренса завершена. Нейронные пути, ответственные за иррациональные убеждения и религиозный аффект, деактивированы. Поздравляю, вы здоровы».
Здоров. Значит, раньше он был болен. Болезнью называлась вера.
Воспоминание: Сначала всегда приходил запах. Не изображение, не звук. Запах воска, смешанного с древним деревом и тёплым телом толпы. Запах ожидания. Потом уже являлся свет – цветные блики от витражей, танцующие на каменном полу в утренние часы. Они лежали на полу, как живые изразцы, сотканные из радуги и пыли. И тишина тогда была иной – густой, насыщенной, тягучей, как мёд. Она не была отсутствием звука. Она была его вместилищем. В ней зрел гул будущего «аминь», шелест одежд, сдерживаемый кашель, биение сотен сердец, готовых взорваться одним хором. Он стоял у алтаря, и слова молитвы выходили не из гортани. Они поднимались из какого-то тёплого, тёмного центра внутри, там, где, как он верил, жил Бог. Это было физическое ощущение – расширения в груди, лёгкости в пальцах, держащих чашу. Он не верил. Он
Реальность: Лоренцо поднял руку, посмотрел на неё. Те же пальцы. Те же линии на ладони. Но они были чужими. Инструментами. В них не было больше той дрожи, того невидимого тока, который раньше связывал жест с благословением, прикосновение – с утешением. Теперь это были просто куски мяса и кости, способные брать, держать, отпускать. Бог не умер. Он испарился. Исчез, как влага с нагретого стекла. Осталась только химия тела и тихий, неумолимый холод в самом центре костного мозга. Холод пустого помещения.
Он сел на койке. Тело слушалось. Разум был ясен, как вымытое окно. Он мог проследить любую мысль до её истока, разложить любое чувство на составляющие: адреналин, серотонин, условный рефлекс. И больше ничего. Ни тайны. Ни намёка. Ни трещины в реальности, сквозь которую мог бы пробиться луч
Это и было самым ужасным. Не потеря Бога. Потеря самой возможности Его потерять. Мир сомкнулся. Стал герметичным. Плоским.
Дверь открылась без стука. Вошёл человек в белом халате. Не врач. Смотритель. Его глаза были спокойными, чистыми, как озёрная гладь в безветренный день. В них не было любопытства.
– Лоренцо Аморанте? – голос был ровным, лишённым модуляций. Протокольным.
– Да.
– Пройдёте со мной на финальное интервью.
Они шли по длинному белому коридору. Стены были голыми. Раньше здесь, наверное, висели репродукции. «Сикстинская мадонна». «Явление Христа народу». Теперь – гладкая штукатурка. Искусство, рождённое из порыва к трансцендентному, было удалено как источник возможной инфекции. Лоренцо чувствовал, как его собственное присутствие здесь – анахронизм. Он был ходячим артефактом. Живым вирусом в стерильной системе.
Воспоминание: Звон колокола. Не просто звук, а удар по воздуху, по земле, по грудной клетке. Низкий, медленный гул, плывущий над крышами, заставляющий голубиные стаи взмывать в небо единым испуганным облаком. Этот звон был пульсом города. Он отмерял не время, а вечность, разлитую во времени. Он напоминал. Он созывал. Он хоронил. Лоренцо закрывал глаза и чувствовал, как вибрация проходит сквозь каменные плиты храма, входит в подошвы его ботинок, поднимается по ногам к самому сердцу. Это был разговор. Молчаливый диалог между землёй и небом, и он, священник, был проводником этого тока.
Реальность: Только монотонный гул вентиляции. И тиканье настенных часов где-то вдалеке. Метрическое, бессмысленное.
Кабинет, куда его привели, принадлежал доктору Делатру. Тот сидел за стеклянным столом, его пальцы лежали на столешнице неподвижно, как хирургические инструменты, разложенные перед операцией.
– Присаживайтесь, – сказал Делатр. Он не улыбался. – Как вы себя чувствуете?
– Я… не чувствую, – сказал Лоренцо честно. Он хотел сказать «мне холодно», но это было бы неточно. Холод был внутри, а не снаружи.
– Это нормально. Период адаптации. Мозг учится существовать без ложных стимулов. Без фантомных болей души.
Фантомные боли. Вот оно. У него украли конечность, которую нельзя было ампутировать. Веру. И теперь место, где она крепилась к телу мира, ныло ледяной, нестерпимой болью.
– У вас будут возникать воспоминания, – продолжал Делатр, глядя на экран планшета. – Ощущения, связанные с прошлой жизнью. Их не нужно подавлять. Их нужно анализировать как симптомы. Как эхо угасшей нейронной активности. Понимание механизма лишает эхо силы.
Лоренцо посмотрел на руки доктора. Чистые, ухоженные руки. Руки, которые закрыли небо. Не со зла. С милосердия. Чтобы никто больше не мучился вопросами без ответов. Чтобы никто не разбивался о стену молчания Божьего.