Николас Фламель – Алхимия. Руководство по изготовлению философского камня (страница 2)

Итак, взяв посох и накидку пилигрима, Фламель отправляется в путь. Галисийский город Сантьяго де Компостела, ныне являющийся столицей автономной области Ля Корунья на северо-западе Испании, был одним из важнейших пунктов паломничества последователей католической религии начиная с IX века, когда вблизи него обнаружили останки, приписываемые Святому апостолу Иакову. В 1128 году там была заложен собор Святого Иакова, в котором находилась могила с захороненными в ней мощами, предположительно принадлежащими великому апостолу; поездка Фламеля не была чем-либо экстраординарным, она скорее соответствовала репутации набожного человека, закрепившейся за Фламелем. После долгого пути он благополучно завершает паломничество молитвой в соборе и начинает обратный путь – не найдя, как рассчитывал, знающего иудея в синагогах Сантьяго. Во время путешествия домой он останавливается в кастильском городе Леоне, где встречает Мэтра Канчеса, радость которого при известии о том, что книга Авраама Еврея найдена, не знает пределов. Это именно тот человек, который нужен Фламелю; удовлетворившись сообщением, что книга находится у Фламеля дома, в Париже, господин Канчес немедленно отправляется вместе с ним во Францию, по дороге разъясняя все загадки манускрипта внимающему ему Николя. Из Леона они едут в Овьедо, а затем в Сансон, где пересаживаются на морской транспорт, доставивший их на французский берег; логично предположить, что высадились они в Ля Рошель, уже в XIV веке известном как крупный торговый и военный порт на западе Франции. Далее они следуют через Орлеан по направлению к Парижу, но тут мэтра постигает несчастье – рвота, явившаяся следствием морской болезни, не только не оставила его, но еще усилилась, и Канчес, не вставая с постели в Орлеанской гостинице, умирает на руках Фламеля – конечно, успев рассказать ему все секреты Великого делания. Похоронив компаньона и заказав за упокой его души ежедневную мессу, Николя благополучно добирается до Парижа, где его встречает с распростертыми объятиями верная Пернелль.

Итак, паломничество завершено. Все соответствует приметам времени, ничто не нарушает стройной сюжетной линии средневекового романа – простите, автобиографии Фламеля. Есть, правда, несколько странных моментов, иногда просвечивающих сквозь ткань повествования, подобно турецким туфлям, что предательски выглядывали из-под сутаны прелата в романе Яна Потоцкого[4]. Например, где-то на середине своего пути в Галисию Фламель останавливается в Монжуа, городе, название которого он пишет как Montjoye; во Франции есть только один Montjoi, лангедокский городок недалеко от Перпиньяна, каковой никак не мог оказаться у него на пути, поскольку расположен гораздо ближе к Средиземному морю, чем к Бискайскому заливу. Есть другой город, который подходит на эту роль, – кастильский город Монтехо (Montejo), однако переводить его название на французский как Монжуа, мягко говоря, некорректно: если только название это, то есть гора радости (Montjoie), не играет очень важной роли во всей истории паломничества: гора радости философов, над которой сияет звезда Святого Иакова Компостельского (значащее имя, конечно: Compostela, звездное поле)… Быть может, и другие названия – и имена – имеют не менее важное значение в повествовании Фламеля? Фулканелли, par excellence адепт ХХ века, в своем труде «Обители философов» разъяснил алхимическое значение каждого символа[5] – а ими являются практически все имена собственные, – в книге Фламеля «Иероглифические фигуры». Разъяснил и сделал вывод, что персонаж, носящий фамилию Фламель, совершил свое длительное и плодотворное паломничество к Святому Иакову, не выходя за пределы лаборатории в подвале дома на углу улицы Писарей и Мариво.

К этой мысли мы еще вернемся позднее. А пока, покинув плавное течение сюжета «Иероглифических фигур», вернемся к историческим документам. Вышеизложенную концепцию жизни алхимика Николя Фламеля, в основе которой лежит обнаружение им легендарной книги Авраама Еврея, и обретение учителя в лице испанского еврея по имени Канчес, то есть события, описанные им же самим в предисловии к «Иероглифическим фигурам», разделяли многочисленные исследователи жизни и творчества великого французского адепта[6]. Пожалуй, единственной и беспримерной по глубине анализа альтернативной версией до недавнего времени была лишь та, что предложил Фулканелли в 1930 году, когда вышло первое издание его «Обителей»… Какие же еще биографические факты мы можем почерпнуть из этих книг? Скажем, большое внимание всегда уделялось дате смерти – официально зафиксированной! – человека по имени Николя Фламель. Умер он через девятнадцать с половиной лет после своей супруги Пернелль, 22 марта 1417 года (иногда указывается 1418 год, но это неточность), оставив заверенное по всем правилам завещание (включая предполагаемую надпись на могильной плите), датированное ноябрем 1416 г. Что же тут такого подозрительного? Дело в том, что 22 марта, день весенного равноденствия, когда солнце входит в знак Овна, является традиционным днем начала Великого делания – красивая деталь в биографии алхимика, не правда ли? Зная, что универсальное лекарство[7], коего у Фламелей был нескончаемый запас, во много раз удлиняет жизнь адепта[8]. Можно предположить, что смерть обоих Фламелей была мистификацией, выполненной по всем законам жанра, с могильной плитой и записью в церковной книге. Согласно легенде, после того как воспоминания о Фламеле были захоронены в его родной Сен-Жак-дела-Бушери, он сам отправился в Швейцарию, где его ждала (целых двадцать лет?) живая и здоровая супруга. Последующие три столетия они занимали себя путешествиями по Индии и Ближнему Востоку[9], причем вера в их благополучное существование была настолько сильна, что кроме многочисленных туманных свидетельств о встрече с Фламелями в разных экзотических странах сразу несколько добропорядочных парижан в один голос заявили, что видели чету Фламелей вместе с их сыном, родившимся в Индии, проследовавших в ложу Парижской оперы одним прекрасным вечером … 1761 года[10]. В числе прочих фактов иногда цитируют известную историю, упоминаемую Борелем в его «Сокровищнице»[11]: когда французского короля стали раздражать слухи о баснословном богатстве некоего Фламеля, он – вполне логично – отправил к нуворишу налогового инспектора, господина де Крамуази. Реакция Николя была вполне в духе времени (точнее, в духе всех времен и народов) – правда, он не стал нагружать карманы инспектора презренным металлом, а отсыпал ему немного порошка, который, согласно воспоминаниям потомков, в течение многих поколений хранился в семье де Крамуази. В докладе же королю было указано, «что господин Фламель живет в очень стесненных условиях, ест из глиняной посуды, и слухи о его богатстве весьма преувеличены». Несмотря на анекдотичность ситуации, не следует забывать, что описанная королевским налоговым инспектором ситуация фактически соответствовала действительности. С момента получения Фламелями в 1382 году красной тинктуры, то есть Философского камня, они ни су не потратили на себя; огромные средства, которыми теперь распоряжался Николя, вкладывались в постройку больниц, церквей и приютов для бедных (один из таковых, кстати, сохранился под номером 51 на улице Монморанси; он был заложен Фламелем в 1407 году, о чем сообщает ныне существующая памятная табличка).

Весьма очевидным доказательством активной общественной деятельности Фламелей, убежденных пропагандистов алхимического искусства, служат барельфы с изображением герметических символов, или фигур, каковые Николя располагал почти на всех зданиях, чьи постройку или ремонт финансировал; в качестве примера можно привести арку на Кладбище невинных, подробно описанную в «Иероглифических фигурах», а также барельефы церкви Сен-Жак де ля Бушери, простоявшей целой и невредимой вплоть до 1797 года. Несмотря на то что церковь была разрушена, похороненная под ее обломками могильная плита (прошу прощения за странный каламбур) неожиданно объявилась в середине XIX века в антикварной лавке на берегу Сены, откуда перекочевала – уже насовсем – в музей Клюни. Парижский антиквар купил плиту у бакалейщика, который много лет использовал ее в качестве стола для рубки зелени. В верхней части плиты изображены три фигуры – Святой Петр с ключом в руке, Христос со скипетром и Святой Павел, вооруженный мечом. Между Спасителем и Апостолом Петром изображено солнце, а между Апостолом Павлом и Иисусом – луна. Под эпитафией, описывающей фламелеву благотворительность, расположена надпись по-латыни, гласящая: Domine Deus in tua misericordia speravi[12], а далее, под изображением покойника, – по-французски: «Я вышел из праха и возвращаюсь в прах, / Направляю душу к тебе, Иисус Спаситель Человечества, прощающий грехи».

Итак, начиная с этого момента мы попытаемся хотя бы контурно очертить смысл некоторых «фактов» из биографии этого герметического философа. Некий Николя Фламель изобразил на своем надгробии все основные элементы Великого делания: меч в руке Святого Павла символизирует тайный огонь философов, скипетр Спасителя – Первоматерию делания, а ключ в руках Апостола Петра – философское растворение, являющееся ключом к магистерию; покойник, изображенный в нижней части надгробия, символизирует не столько мертвого парижского писаря, сколько важнейший этап делания, разложение, без которого нельзя продвинуться ни на шаг. Солнце и луна, без сомнения, символизируют Солнце и Луну философов, то есть их истинные Золото и Серебро. Иными словами, перед исследователем предстает множество увековеченных в камне и на бумаге свидетельств, подтверждающих, что житель Парижа, скромный клерк по имени Николя Фламель, строил здания на собственные деньги, кои, при всем уважении к его трудолюбию, нельзя было заработать, сидя в нотариальной конторе, и украшал эти здания символикой, подтверждающей его глубокие познания в области так называемого Королевского искусства, то есть алхимии. Конечно, эти деньги вполне могли иметь своим происхождением сундучок вдовы Лета; к тому же, как становится ясно из текста «Иероглифических фигур», герметические символы часто могут быть интерпретированы вполне в духе христианской теологии, и наоборот. Нам известны детали его биографии, включая годы рождения и смерти, но все же последняя дата слишком символична для того, чтобы соответствовать действительности. Теперь попробуем проследить, к чему нас может привести поиск других символов в жизни этого адепта, для чего обратимся к упоминавшейся выше работе Фулканелли. В «Обителях философов» автор напоминает нам, что, согласно легенде, Раймонд Луллий также совершил паломничество к Сантьяго де Компостелла (ровно за сто лет до Фламеля) и что большинство адептов во все времена прибегали к подобной же аллегорической форме изображения своего пути познания материи и обретения Философского камня. Что же касается главного героя книги «Иероглифические фигуры», то Фулканелли указывает на символичность его имени: Николя по-гречески значит «победитель камня»; фамилия же Фламель происходит от латинского Flamma, то есть «пламя», или «огонь»[13]. В свою очередь, имя обретенного Фламелем в Испании учителя, мэтра Канчеса, представляет собой аллегорическое название белого сульфура философов, характерной особенностью которого является сухость (по-гречески Последователь «сухого пути» в алхимии, Фулканелли сразу же обращает внимание на странное решение, которое после знакомства Николя с Канчесом принимают компаньоны, – они решают добираться до Франции морем, а не по земле, что символизирует «влажный путь», которому в итоге будто бы отдается предпочтение. Фламель, то есть огонь, благополучно добирается до Орлеана (or-léans, что можно перевести как «там находится золото»), в то время как Канчес, то есть Сульфур, погибает вследствие продолжительной рвоты, каковая в алхимии служит знаком растворения и разложения: вот он, тот самый труп, изображенный на фламелевом надгробии под словами Domine Deus in tua misericordia speravi! Дорога домой на корабле как символ Влажного пути явно указывает на то, в каком ключе следует понимать все дальнейшее изложение автора «Иероглифических фигур» и описываемых им символических картин. Паломничество, «сухой путь», не принесший желанного плода, привел Фламеля к пониманию истинного Сухого пути, который, однако, не может быть описан прямо без нарушения герметической тайны, величайшего табу Сынов Гермеса, и поэтому изложение этого делания может быть осуществлено лишь в терминах философии влажного пути (к этому приему прибегал не только Фламель), буквальное следование которому обрекает делателя на долгие и безуспешные поиски, которые неизменно завершаются поражением. Говоря это, мы говорим слишком много, но надежда помочь имеющему уши стоит этого риска.