Никола Мизази – Ее величество королева (страница 4)
– Ага, санфедист! – презрительно зарычали все четверо обидчиков. – Это один из тех разбойников, убийц, грабителей…
Но они не успели договорить, так как Рикардо ринулся на них с обнаженным кинжалом. Завязался бой, безмолвный, но отчаянный.
– Вот мы и у двери; скройтесь, следуйте за нами, – говорили калабрийцу обе дамы, перед которыми в дворцовой стене приотворилась маленькая дверь.
Но Рикардо продолжал отбиваться. Через несколько мгновений женщины вошли во дворец. Дверь за ними закрылась. Рикардо, получивший две-три раны, продолжал отбиваться с успехом: он опасно ранил одного и убил другого противника, и оба они лежали на мостовой без движения. Тогда моряк выстрелил в калабрийца из пистолета и ранил его в грудь. Истекая кровью, Рикардо упал у ступенек дворцовой двери. Оставшиеся в живых обидчики думали, что враг сражен насмерть, покинули и его и трупы двух своих товарищей. Площадь опустела. До нее со стороны Сан-Карло доносились звуки музыки, песен и смеха. Вероятно, около театра кто-нибудь и слышал выстрел, подозревал кровопролитную свалку. Но в те времена люди были привычны к убийствам и грабежам, которые совершались на главных улицах и площадях Неаполя. Все мирные жители старались обходить места, где подозревали лихое дело, отнюдь не вмешиваясь в чужую беду. Когда обидчики удалились, дворцовая дверь снова приотворилась, и два гайдука, подняв капитана, внесли его внутрь здания.
Глава III
Горцы-атаманы в гостях у ее величества
Той же самой ночью в обширной, хотя невысокой зале, стены которой были обиты дорогим штофом и освещены множеством канделябров, висячих и расставленных на консолях перед большими зеркалами, один за другим собирались странные люди, очевидно, не столичные жители. Все они были в темных плащах толстого сукна, какие носят в горных местностях Южной Италии, в Калабрии, в Везувианской области и землевладельцы разного калибра, и рабочие, и разбойники. Вводил их в залу, поодиночке или парами, старичок почтенной наружности, по одежде судя, духовное лицо.
Эти люди дивились незнакомой им обстановке; даже робели перед ее роскошью; молча, но с какой-то оглядкой, усаживались в удобные кресла, обитые бархатом. Кресла были тремя рядами расставлены посреди зала. Пришельцы озирались, словно не разумея, куда они попали. Очевидно, все они чувствовали себя не в своей тарелке среди штофа и зеркал. Молчали, покашливали ради самоободрения и поворачивали головы каждый раз, когда старичок в черной рясе вводил новое лицо и безмолвно указывал новичку на предназначенное для него кресло.
В зале становилось жарко; гости начинали помаленьку распахивать свои плащи; из-под плащей виднелись короткие кафтаны из темного грубого сукна, с зелеными отворотами и серебряными пуговицами. Просторные жилеты, скорей куртки, с объемистыми охотничьими карманами были или красные, или зеленые, белые отложные воротники спадали на кафтаны. Из-за широких кожаных поясов выглядывали рукоятки пистолетов и кинжалов. Кое-кто стал узнавать знакомых. Почти все оказались горцами, калабрийцами, сражавшимися шесть лет назад в отряде кардинала Руффо, подавившего революцию и недолго прожившую Партенопейскую (Неаполитанскую) республику. Послышались имена партизан, игравших немаловажную роль в подавлении восстания, отголоска французской революции.
– Э! Да это ты, Парафанте! – восклицал один.
– А ты-то как сюда попал, Франкатриппа? – отзывался сосед.
– Да вон и Панедиграно, черт возьми!
– Я-то я, да зачем мы все здесь? Растолкуйте, в чем дело?
– Ну да ты сам зачем сюда приехал?
– Зачем? Надоело мне жить в нашем селе сложа руки. Они у меня, знаешь, вольную работу любят. Забыли меня, думаю, совсем… Когда дьяволу душа твоя нужна, он к тебе всячески ластится, а забрал душу – словно и не знавался никогда с тобой…
– Да у тебя на чертову долю еще душа полна осталась ли?
– Кабы души-то у меня своей не было, так не нападал бы на меня страх, что в пекло попаду, когда умру… А ей-богу, нападает иной раз. Ведь какие дела мы проделывали, когда командовал этот сатана кардинал. Помнишь, в Кольтроне? Андриа памятна тебе? А Антониев день тринадцатого июня в этих республиканских-то городишках?! Я как только закрою глаза, особенно ночью, в потолке так все мне это и представляется. Женщины, малые ребятишки в крови, зарезанные, удавленные, пожарища эти. Мы в огонь еще живыми людей швыряли: у меня и теперь в ушах треск стоит… В домах все залито кровью тех, кто пытался защищать свое добро, мужчин, женщин и детей… И трупы их валяются… Кардинал, как живой, представляется мне в своем красном подряснике. Мы жжем, режем, грабим, а он так ласково нас крестом – что в руке держит – осеняет.
– Ну так чего ж тут! Коли сам кардинал благословлял, значит, и грехи нам отпущены. Я, брат, над такими пустяками не ломаю себе голову. Будто не о чем другом думать… Ты вот лучше скажи, что о нас забыли те, кому мы царство отвоевали. Да!
– Тсс… молчи, лучше будет! Кто их знает, может быть, нас сюда как в ловушку заманили…
– Для чего в ловушку?
– Да… да просто, чтоб нас с дороги убрать. Ведь больно многое нам известно…
– Так зачем же ты-то сюда притащился?
– Тоже скучища начинала одолевать… Принимался было я за путевое дело… Да не такой я человек. Мне поразмашистее дело нужно… К тому же и мошна, в которой я кое-что на старость припас, все мелела да мелела, только на донышке оставалось. Собирался было я созвать старинных товарищей да попытать счастья хоть на малом, как тогда мы с кардиналом на большом пытали… Вот я надумал было…
– Да, видно, передумал, когда к тебе в хату заглянул один важный барин и сказал, что тебя в Неаполь требуют.
– Вот-вот…
– И отсыпал он тебе пятьдесят дукатов на дорожные расходы. И, кроме того, попросил, чтоб ты озаботился собрать старых товарищей, которые прежде под твоей командой работали.
– Это самое! Да ты-то почему знаешь?
– Очень просто. Этот барин и у меня за таким же делом побывал. А я, признаться, так, как и ты, скучать начинал… Да и мошна тоже отощала… И я собирался было за свой счет поработать…
– Против короля и королевы, которых мы тогда сами на трон посадили?
– А хоть бы против самого наисвятейшего дьявола.
Покуда между двумя приятелями, случайно очутившимися соседями по бархатным креслам, шел такой разговор почти шепотом, зала наполнялась новыми гостями. Все они, как и первые, сначала растерянно оглядывались, не сразу решаясь опускаться в богатые мягкие кресла. А если заговаривали между собой, то едва слышно.
– Поди из серебра эти подсвечники вылиты? – интересовался бородач с мрачной физиономией, по костюму – богатый калабрийский крестьянин.
– А то из чего же? – отвечал ему сосед, бодрый старик, морщинистое лицо которого прорезал длинный рубец.
– Эка штука! В таком разе каждый подсвечник стоит не меньше, чем те, что мы нашли в церкви альтамурской. Мне тогда всего один достался; я его в куски поломал, продал тогда за тридцать дукатов. А потратил я на него всего два заряда…
– Дешевенько добыл.
– Недорого. Да ты пойми, мы ведь сам-двадцать были. Как только, бывало, управимся со всеми республиканцами, так промеж себя непременно свары заведем. Иной раз и поколошматимся. Двадцать нас человек, все вместе эту церковь грабили…
– Я церкви всегда уважал, не грабил.
– Да то альтамурская, анафеме была предана, потому что в ней республиканцы защищались; заперлись было… Да еще и капеллан требовал от нас своей части из добычи… Детина был этот поп! В одной руке распятие, в другой винтовка. Четверых наших один стоил; только взглянуть на него. Хорошее тогда времечко было. Ась?
– Погодите, опять вернется, – отвечал сосед уверенно и знающе.
– Как? Право? Да ты знаешь, что вернется?
– Тише ты! Ну, где мы теперь, по-твоему?
– Знать не знаю, а хотелось бы разведать! Эти подсвечники на худой конец по сотне дукатов штука стоят.
– Мы, братец, сидим в зале королевского дворца, – прошептал старикашка на ухо приятелю.
– Что ты! Очумел разве?
– Меня провели сначала в арсенал, через низенькую дверь; а потом водили, водили: то вверх, то вниз, то вправо, то влево. Да меня не обойдешь! Уж я тебе верно говорю: сидим мы с тобой в зале королевского дворца; она в самом нижнем этаже, что к арсеналу, на море выходит. Слышишь, гудит? Это море…
– Пожалуй что… Чего им от нас надобно?
– Ты молчи, узнаешь, потерпи.
Освоившись с внушительной обстановкой и таинственностью положения, гости стали развязнее; говор делался громче; некоторые, завидев знакомых, вставали с указанных им кресел, здоровались, перебирали старые воспоминания.
– А что же о капитане Рикардо ни слуху ни духу? – осведомился тот, кого звали Парафанте.
– Он в Неаполе; надо бы и ему здесь теперь быть, – откликнулся густой бас.
– Эва! Да и ты, Пиетро Торо, с нами! – воскликнули некоторые.
– Как видите, вот со мной Магаро и Гиро. Помните их? Вас я сразу признал. По правде сказать, подумывал, что и никогда Бог не судит свидеться. Целых шесть лет не видались.
– Ну, так отчего же Рикардо-то тут не хватает?
– А что мне вам сказать? В театре мы с ним были; надоело мне там, я ушел; даже повздорил с ним. Я ведь не люблю, чтобы мухи около носа меня щекотали. А его я все-таки люблю. Ждал я его, ждал у подъезда, и ждать надоело. Вернулся в залу, а Магаро и Гиро мне сказали, что он ушел с какими-то двумя женщинами. К нам явился какой-то человек, которого нам было наказано ждать на маскараде. И вот сюда привел нас. Думали мы, что и Рикардо уже здесь. Ан ошиблись. Видно, правду говорят, что бабий волос крепче каната тянет.