Николь Леманн – Вернуть мечту (страница 1)

Николь Леманн

Вернуть мечту

Пролог.

Город, где мечты дышат тихо

Город, в котором жила Лея, на первый взгляд был самым обычным.

По утрам он пах свежим хлебом и прохладным ветром после росы, днём -школьными дворами, карандашной стружкой и горячими булочками, а вечерами – тёплыми окнами и тихими разговорами, которые словно согревали улицы. Но если прислушаться внимательнее, можно было заметить в нём нечто, чего взрослые давно разучились слышать.

Этот город был немного волшебным. Совсем чуть-чуть -ровно настолько, насколько это позволяли забытые мечты его жителей.

Если встать на мосту у старой площади и посмотреть на крыши домов, можно было увидеть, как солнечные блики над ними дрожат едва заметно -будто над крышами всё ещё плавали тихие следы чьих-то желаний.

Если пройти вечером по спокойной улице, ветер иногда приносил нежный, едва уловимый перезвон – не колокольный, не металлический, а тот самый звук, который появляется в тот момент, когда кто-то впервые думает:

«А вдруг… получится?»

Для взрослых этот звук был всего лишь ветром. Но дети слышали в нём что-то другое – что-то живое. Особенно Лея и её брат Марк.

Дом Леи стоял на холме и казался чуть старше города и всех его тайн.

В солнечные дни его окна сияли, будто хранили запасённое тепло для тех, кто возвращался домой поздно. По вечерам половицы мягко отзывались под ногами – не жалуясь на возраст, а словно пытаясь тихо предупредить или позвать по имени.

Дом слушал. Дом помнил. И дом мечтал вместе с теми, кто жил внутри него.

Мама Леи – Клара – когда-то смеялась так, что воздух в комнате становился светлее. Но в последнее время её смех звучал всё реже, будто спрятался в коробке с карандашами, которую она больше не открывала.

Когда-то эти карандаши были её любимыми инструментами. Теперь же руки Клары чаще держали чужие заботы, которые вытесняли её собственные мечты. Иногда она задерживалась у окна дольше, чем следовало.

Смотрела на закат с той особенной тенью в глазах, которую видят только дети – тенью крыльев, которые когда-то могли расправиться, но теперь лежали слишком глубоко.

Папа -Алекс – играл на гитаре так, что стены будто начинали дышать мелодией. Когда-то музыка была для него и радостью, и дорогой. Теперь его гитара лежала на чердаке, укрытая мягкой пылью – как забытая часть сердца.

Он всё говорил: «Потом… чуть позже». Но «позже» растягивалось на годы.

Лея была другой. Она ещё не умела создавать чудеса, как Марк, и не позволяла мечтам тонуть в тишине, как случилось у взрослых.

Но она умела видеть.

Она замечала, как дом иногда тихо вздыхает по утрам. Как в солнечной пыли вспыхивает крошечная искра, когда кто-то улыбается по-настоящему. Как туман у холма дрожит лёгкой волной, словно слышит далёкую песенку.

Иногда ей казалось, что мечты – это маленькие существа, живущие рядом с людьми. Но они становятся невидимыми, если их слишком долго не слушать.

Она никому не рассказывала об этом. Просто бережно хранила где-то глубоко внутри – как хрупкое перышко в ладони.

Город жил своей тихой жизнью. Люди спешили. Мечты ждали. Птицы на рассвете кружили над крышами, а ночами ветер медленно переставлял звёзды над холмом.

И всё было бы так же, если бы однажды одна забытая мечта не позвала так громко, что Лея услышала её даже сквозь закрытые двери.

Это был первый тихий зов. Едва заметный. Но именно он стал началом истории, которая изменит и Лею, и Марка, и всю их семью.

И, возможно, весь город, где мечты так долго дышали слишком тихо.

Глава 1. Дом, где растут мечты

В доме на холме всегда пахло теплом. Не просто запахом печенья или маминым чаем с мятой – а тем особым, чуть волшебным ароматом, который Лея с детства называла «запахом мечты».

Он появлялся, когда солнечные лучи ложились на подоконники мягкими золотыми полосами, когда ветер приносил в дом звонкие, почти невесомые оттенки смеха, или, когда Лея рисовала на полях тетрадки маленькие звёздочки – просто ради того, чтобы в мире было больше чудес. Иногда она думала: если прижаться ухом к стене, можно услышать, как дом тихонько мурлычет, будто хранит в себе что-то светлое.

Но в последние месяцы этот запах исчез. Будто дом стал дышать тише. Осторожнее. Лея не понимала – чего ему вдруг стало не хватать?

Она постучала в комнату брата.

– Марк? Ты здесь?

Ответа не было.

Лея приоткрыла дверь и увидела его у окна.

Марк сидел, поджав колени, и смотрел, как вечерний свет окрашивает крыши города в мягкий розовый цвет. Перед ним лежал блокнот – чистый, неподвижный, словно боялся, что его снова откроют.

– Ты опять не рисуешь? – тихо спросила Лея.

– Нет.

Он даже не повернул головы.

– Почему?

Марк пожал плечами – так, как делают те, кто пытается закрыть свои чувства, спрятать их так глубоко, чтобы никто не заметил. Но Лея всё равно заметила. Когда Марк был младше, он рисовал всюду. В автобусе, на переменах, в тетрадях по математике, на салфетках в кафе. Однажды Марк нарисовал на обоях – большого дружелюбного дракончика с голубыми крыльями. Совсем неожиданно, прямо посреди гостиной. Он рисовал его так увлечённо, что даже не заметил, что Лея стоит позади, прикрыв рот ладонью от восторга.

Когда мама вошла в комнату и увидела это, она остановилась так резко, будто её кто-то потянул за невидимую ниточку.

– Марк!.. – голос у неё дрогнул. – На обоях?..

Марк повернулся, и в его глазах было столько счастья, что эта радость светилась даже на щеках.

– Мам, смотри! Он добрый! Он охраняет наш дом!

Мама сжала губы – между «нельзя» и «не могу на него злиться». Она тяжело вздохнула:

– Марк… так нельзя… – но голос её был намного мягче, чем она хотела.

А папа, который подошёл позже, посмотрел на дракончика, прищурился… и вдруг тихонько хмыкнул:

– Ну, если уж "портить", то хотя бы красиво портить.

Мама возмущённо посмотрела на него, но уголки её губ предательски дрогнули.

Марк сиял. Он стоял перед своим дракончиком как настоящий художник перед картиной.

И хотя потом родители всё же заклеили эту часть стены, Лея знала: все они немного скучали по тому голубокрылому стражу дома.

Тогда Лея впервые поняла, насколько живыми становятся рисунки Марка. С тех пор каждый его листок будто хранил частичку того дракончика – того восторга, того света. Лея помнила, как он хмурил брови, выбирая цвет, как шевелил губами, будто тихо разговаривал с героями своих рисунков, как его пальцы танцевали над листом, словно ловили свет, который видел только он один.

Но однажды всё изменилось.

Это был обычный день – ничего волшебного. В рюкзаке Марка лежал новый рисунок: город на облаках, летающие мосты, башни, похожие на стволы деревьев, драконы, кружившие над крышами. Он долго придумывал его, в каждую линию вложил что-то очень своё, и был уверен: впервые получилось по-настоящему хорошо.

Когда он показал рисунок ребятам, они сначала молчали. А потом засмеялись.

– Фантазёр! – бросил один.

– Рисуешь как малыш! – хмыкнула девочка.

– Это кому вообще надо? – услышал он сзади.

Смех обступил его, колючий, обидный, такой громкий и неправильный, что казалось – он дрожит внутри ушей.

Марк стоял среди ребят, словно в холодной воде. Каждое слово, каждое кривое «фантазёр» падало на него, как тяжёлые капли, от которых никуда не спрячешься. Он попытался улыбнуться. Ему казалось – если он будет улыбаться, они перестанут смеяться. Но улыбка вышла кривой, жалкой. Такой, от которой самому хотелось отвернуться.

На секунду Марк посмотрел на свой рисунок – на город, в который вложил столько тепла. Тонкие мосты, взлетающие вверх башни, драконы с мягкими крыльями…

Всё это вдруг стало глупым, детским, как будто он держал в руках не мечту, а непонятную бумажку, не стоящую внимания.

«Наверное, правда глупо…» промелькнуло в его голове.

«Наверное, это только мне кажется красивым…