Николь Краусс – В сумрачном лесу (страница 44)

«Вы знаете, что у меня есть дети?» – тихо спросила я его, желая продлить момент близости. Он покачал головой. «Два мальчика, – сказала я ему. – Старший, наверное, примерно вдвое вас моложе». – «А младший?» – спросил он вежливо. Почему-то, не знаю почему, я сказала: «Младший, наверное, стоит у окна и прямо сейчас ждет меня».

Я наблюдала, как в глаза Шехтмана просачивается капелька тьмы. Может, я пыталась его испытать, проверить, каковы его истинные чувства. Но, опустив взгляд, я увидела, что у меня дрожат пальцы.

Остаток кофе мы допили молча, а потом ему пора было уезжать. Он предложил мне сигарет, и я их взяла, как взяла бы все что угодно, что он мне предложил. Я смотрела, стоя в дверях, как он садится на пассажирское сиденье рядом с водителем. Я еще долго видела джип, который становился все меньше и меньше, пока наконец не превратился в облако пыли, а когда исчезло даже облако, я вернулась обратно в дом.

Я вымыла чашки, оставила их сушиться на краю раковины и налила собаке еще воды. Потом пошла во вторую, и последнюю, комнату дома и поглядела на чемодан, так и стоявший возле двери. Для этого момент еще не настал, решила я. Вместо чемодана я обратила внимание на несколько старых книг на полках. Все они были на иврите, и я попыталась разобрать названия. Взгляд мой притянула одна. Она называлась לארשי תורעי – «Леса Израиля», и внутри были черно-белые фотографии мест, которые выглядели совсем не похоже на Израиль: дикие леса, где теоретически тебя все еще могли взрастить волки, густые темные леса, засыпанные снегом. Я долго рассматривала фотографии, и, поскольку не могла разобрать подписи, пришлось довольствоваться их придумыванием, но придумать, что может говориться в подписях к фотографиям лесов, которые не могли расти в Израиле, собранным под заголовком «Леса Израиля», было сложно, но зато можно было от души наслаждаться волшебством этого несоответствия. На одной фотографии я разглядела маленького белого зайца, почти невидимого на снегу.

В кладовке нашлись кое-какие проржавевшие инструменты, пара лопат, что-то вроде металлического доильного ведра, аптечка, несколько мотков веревки, шерстяной шарф, холщовый рюкзак и кожаные шлепанцы с сильно сношенными каблуками. Я скинула туфли, надела шлепанцы и пошла в ванную. Вода из крана текла коричневая, как будто через трубы шла сама пустыня, а вот в кухонном кране вода была просто мутная и горькая. Я попила оттуда.

Осмотрев все, что можно было осмотреть внутри, я вышла исследовать то, что было снаружи. Сбоку дома стоял небольшой стол для пикников, испещренный царапинами от ножей, а за домом – каменный колодец с крышкой. Где-то тут явно был подземный источник или водоносный пласт, потому что вокруг дома росло много кустарника и три-четыре небольших колючих деревца. Тамариск, наверное, или акация. Скоро сюда придут дожди, и пустыня покроется зеленью, но пока тут было сухо и голо, кроме немногих отдельных проблесков жизни. Я заметила много животных; наверняка где-то здесь у них водопой. В холмах водились горные козлы и семейство маленьких антилоп, пришедших пожевать кустарник, один раз мимо дома пробежал фенек с рыжим мехом, огромными вытянутыми ушами и маленькой тонкой мордочкой и заглянул в открытую дверь, как будто надеялся столкнуться с кем-то знакомым. Но когда увидел меня, то убежал, не желая знакомиться. Мышей тоже хватало, они бегали туда-сюда, как хотели.

Только изучив дом внутри и снаружи, я подошла к рабочему столу. Непринужденно подошла, надо отметить, вовсе не собираясь ничего там делать, тем более писать. И только тогда, сев за стол и машинально положив пальцы на клавиши пишущей машинки, я вдруг догадалась, что меня привезли в дом Кафки. В дом, где он жил один в конце жизни – жил и умер второй раз, в минималистских условиях, о которых мечтал, наконец-то ограниченный только тем, что наверняка было внутри него самого. И что Фридман именно сюда меня и собирался привезти.

Вскоре после этого, может, даже на следующий день, я заболела. Болезнь пришла в виде накатившей слабости и тяжести в конечностях, и сначала я подумала, что просто устала от недосыпа. Весь день до вечера я лежала на кровати, вяло глядя в окно на пустыню, непрерывно меняющуюся на свету. Лежала неподвижно, будто то, к чему я шла, что бы это ни было, меня уже измучило. Когда я начала дрожать, а глухая боль пошла от черепа вниз и по конечностям, я решила, что это психосоматика, чтобы избежать необходимости то ли писать, то ли анализировать, что я на самом деле тут делаю, то ли как следует обдумать то, что, как я уже знала в глубине души, должно было случиться. Я давно не боялась физической боли, но я боялась эмоциональной боли – своей и, даже больше того, – боли, которую я могла причинить своим детям, хотя все во мне рвалось защищать их от этой боли как можно дольше. Навеки, если получится. Но теперь я начала понимать, что могу только отложить их боль, и чем дольше я буду ее откладывать, чем дольше мы с их отцом будем сохранять порядок вещей, в который больше не верим, тем больнее им будет в конечном счете. Я знаю, следует добавить, что я боялась и той боли, которую почувствует мой муж, и я правда очень этого боялась, но сейчас мне трудно написать это предложение. В последовавшие за нашим разладом годы меня неизменно шокировало то, как он себя вел, хотя он все время вел себя практически одним и тем же образом. Мы отошли от нашего брака одновременно, и хотя потом мы оба очень страдали, я искренне считаю, что могла бы всю жизнь испытывать к нему теплые чувства, к этому человеку, с которым я родила детей, который влил в них свою любовь, если бы он не стал человеком, которого я не узнавала. Изменилось не только его лицо, которое я потом еще долго рассматривала с изумлением, но и все его существо. Наверное, часто бывает, что, когда расходишься с кем-то, с кем прожил долгое время, выходят наружу многие вещи, которые подавлялись или сдерживались присутствием другого. Вскоре после окончания отношений человек развивается словно бы молниеносно, как в документальной передаче о природе, где многонедельные съемки нам показывают на высокой скорости, чтобы продемонстрировать, как растение за секунду разворачивает листья, но на самом деле человек менялся все время, просто это шло под поверхностью, и только в новообретенной свободе, в пугающем одиночестве этому подземному развитию можно позволить прорваться наружу и раскрыться на свету. Но между мной и мужем было так много сдержанности и молчания, что, когда мы разошлись и наконец вырвались на собственный отдельный свет и в собственный объем, невозможно было ощущать близость к человеку, который стал после всего этого виден целиком. Может быть, он не хотел, чтобы к нему ощущали близость, или не мог, и я его за это не виню. А теперь, пройдя достаточно далеко по другую сторону горя, я обнаружила, что, думая о нем, испытываю только удивление. Удивление, что какое-то время мы вообще верили, будто движемся в одном направлении.

В какой момент человек покидает брак? Обещанное время, в отличие от любви и заботы, можно измерить, так что вступить в брак с другим человеком – значит привязать себя к нему на время своей жизни. Теперь мне кажется, что я покинула свой брак, выпав из времени, и это было для меня единственным возможным способом, точно так же, как паковать чемодан в тумане бессонницы было единственным способом. Лежа без сна в кровати Кафки, я выпала из старого порядка времени в новый. За окном было только время, и внутри тоже: свет, падавший поперек пола, был временем, и гудение электричества в генераторе тоже, и потрескивание лампочки, тускло освещавшей комнату, свистевший за углом ветер – все это только время, собранное где-то и перенесенное сюда, без всякой привязки к последовательности.

Когда-то давно, до того, как я вышла замуж, я прочла книгу о древнегреческом языке. Я тогда очень интересовалась Грецией и отправилась с бойфрендом на Пелопоннес; мы прожили какое-то время на длинном выступе полуострова Мани, дерзко врезавшемся в море, и пытались писать, но в основном просто отчаянно ругались и трахались в крошечном домике, где было полно крыс. В книге описывалось много интересных деталей, и я помню, что там подробно рассматривались древнегреческие слова, обозначавшие время. Их было два: «хронос» для обозначения хронологического времени и «кайрос» для обозначения периода неопределенной протяженности, в течение которого происходит что-то очень значимое, то есть времени не количественного, а имеющего постоянную природу и содержащего то, что можно назвать «наивысшим моментом». И когда я лежала в постели Кафки, мне казалось, что вокруг меня собралось именно такое время и что, когда мне станет лучше, я постараюсь перебрать и просеять его, чтобы найти тот наивысший момент, вокруг которого весь этот период тайно концентрировалась моя жизнь. Мне казалось очень важным найти эту иголку в стоге сена, потому что этот момент, судя по всему, наступил и ушел, а я так и не поняла, что мне было предложено. Я вдруг уверилась, что момент этот наверняка пришел ко мне в детстве, прилетел, как мошка на свет, но врезался в заслон непонимания, который недавно поставило на его пути зарождающееся чувство ответственности перед всем тем, что от меня ожидалось теперь, когда мне исполнилось восемь или десять, тогда как раньше я жила, распахнув все свои окна и двери настежь в ночь. Я почерпнула эту идею из книги, прочитанной в саду перед фасадом домика, пока на кухне крысы бегали по блокам с грузилами, удерживающим полки, а в саду на заднем дворе мой бойфренд писал страницу за страницей, как бы невинно проводя время, пока я не найду очередную причину излить на него мою ярость, – и еще я узнала из той книги, что в античном искусстве риторики слово «кайрос» относилось к уходящему мгновению, открывающему проход, через который нужно прорываться изо всех сил, всеми силами, что ты в состоянии собрать, если хочешь преодолеть какое бы то ни было оставшееся сопротивление. А теперь я поняла, что по невежеству не воспользовалась моментом и даже не узнала его, а ведь если бы у меня были необходимые силы, возможно, он позволил бы мне прорваться в тот, иной мир, который, как я всегда ощущала, существует в глубине. По незнанию я упустила шанс, и с тех пор мне приходится продираться туда ногтями.