Николь Краусс – В сумрачном лесу (страница 21)

Дверь была приоткрыта, и через нее доносился шум спокойных, неспешно накатывающих на берег волн. Иногда Кафка изящно приподнимал ногу и потирал тонкую безволосую лодыжку о длинные шторы. Исходившее от него ощущение озабоченности, тягостное и зловещее, заполняло комнату, и где-то в моем подсознании суицидальная фантазия, которую Кафка часто прокручивал в своем дневнике, о том, как он выпрыгнет из окна и разобьется о мостовую внизу, переплелась, должно быть, с рассказом о человеке, который выпрыгнул с балкона отеля и разбился.

Но Кафка, мой Кафка, не сделал ни единого движения в сторону двери на балкон, и вместо этого я убедила себя, что он обдумывает, жениться ли ему на одной из вереницы женщин в его жизни. Читая его письма и дневники, начинаешь чувствовать, что это был основной занимавший его вопрос, уступавший по значению только писательству. У меня мелькнуло смутное желание сказать ему, что он потратил на все это слишком уж много сил. Что его истерия была бесполезна, и он правильно считал, что не создан для брака, а то, что он рассматривал как свою неудачу и слабость, можно было также толковать как признак здоровья. Я могла бы добавить, что начала подозревать и в себе самой подобное здоровье, в той мере, в какой здоровье – это та часть человека, которая определяет, от чего именно ему нехорошо.

Через год мне тоже будет сорок, и я подумала, что если начало моей жизни было заложено в «Хилтоне», то отсюда следует, что и конец будет там же. Что именно к этому ведет мое исследование. В пелене полубессознательности эта мысль меня не напугала. Она казалась не просто логичной, а несущей в себе логику глубинную, и на мгновение, перед тем как я окончательно уснула, она наполнила меня странной надеждой.

С утра в окна падал солнечный свет, а меня разбудил отрывистый стук в дверь. Пошатываясь, я выбралась из постели. Это женщина из службы уборки пришла восстановить порядок, прямиком из Эритреи или Судана. Тележка у нее была доверху нагружена свежими полотенцами и маленькими упаковками мыла. Она посмотрела через мое плечо в комнату, на смятые простыни и разбросанные подушки, оценивая масштаб работы. Наверное, она всякое видела. В женщине, которая всю ночь боролась со сном, для нее не было ничего особенного. Но она поняла, что разбудила меня, и стала разворачивать тележку, намереваясь уйти. Тут мне пришло в голову: если кто-то что-то и знает о человеке, который спрыгнул или упал с балкона, так это она.

Я позвала ее обратно, объяснила, что скоро выезжаю, так что она вполне может начинать. Начинать, если можно так выразиться, стирать мое присутствие, дабы следующий прибывающий гость мог насладиться иллюзией того, что комната предназначена специально для него, и не думать о том, какие толпы людей успели поспать в его постели.

Она зашла в ванную и начала прибираться вокруг раковины, а я последовала за ней. Чувствуя, что я болтаюсь где-то рядом, она поймала мой взгляд в зеркале.

– Еще полотенец?

– Мне хватает, спасибо. Но я хотела вас кое о чем спросить.

Она выпрямилась, вытирая руки о фартук.

– Вы что-нибудь знаете о постояльце, который несколько месяцев назад упал с балкона?

Лицо ее омрачилось не то замешательством, не то, возможно, подозрительностью.

Я попробовала еще раз.

– Человек, который упал оттуда… – Я показала жестом на окна, небо, море. – Человек, который умер? – Когда и на это она не отреагировала, я быстро провела пальцем по горлу, как тот польский бандит, который в фильме «Шоа» рассказывал Клоду Ланцманну, как он, стоя у железнодорожных путей, таким жестом показывал евреям, что они мчатся на убой. Не знаю, зачем я так сделала.

– Не понимаю. – Она наклонилась, подняла с пола использованное полотенце и протиснулась мимо меня. Она взяла с тележки свежие полотенца, оставила их на неприбранной постели и сказала, что придет позже. Последовал щелчок закрывшейся за ней двери.

Я снова осталась одна и почувствовала, как меня накрывает волна уныния. Много месяцев я держалась за мысль, что этот уродливый отель что-то мне обещает. Не сумев ничего с этой мыслью сделать, я позволила отелю завладеть мной. Вместо того чтобы сдаться и двинуться дальше, я собрала вещи и отправилась навстречу отелю, я даже поселилась в нем, а теперь давлю на эту несчастную женщину, чтобы превратить в реальность сомнительную информацию о том, что кто-то выпал и разбился, и все ради того, чтобы все-таки обнаружить здесь сюжет.

Я собрала чемодан, намереваясь поскорее покинуть отель и отправиться в квартиру моей сестры на улице Бреннер, где я обычно останавливаюсь, когда приезжаю в Тель-Авив. Сестра там живет только часть года, и сейчас, как обычно, уехала в Калифорнию. Мне уже доводилось целыми днями писать в ее пустой квартире, так что не было ничего невероятного в мысли, что, если я буду не в «Хилтоне», но хотя бы рядом с ним, мне удастся наконец сесть и начать роман о «Хилтоне», или в какой-то мере построенный по модели «Хилтона», – роман, который я собиралась начать уже полгода и из которого пока не написала ни одной главы.

В новостях по телевизору сказали, что больше ракет не зафиксировано. Вечером вообще было так мало новостей, что между кадрами из Газы и речью министра обороны, которого трудно было отличить от министра культуры, нашлось время для репортажа о том, что в водах к северу от Тель-Авива видели кита – серого кита, каких в Средиземноморье не видели уже лет двести пятьдесят, поскольку в нашем полушарии на них охотились, пока всех не уничтожили. А теперь единичный представитель вида появился тут и проплыл от Герцлии до Яффы, после чего снова скрылся в глубинах. Взяли интервью у человека из Центра исследования и помощи морским млекопитающим, и он сказал, что кит исхудал и почти наверняка заблудился. В Центре считали, что это случилось, когда он приплыл к Северо-Западному проходу и увидел, что лед растаял. Без привычных ориентиров кит нечаянно свернул на юг, а не на север, и оказался в израильских водах. Сидя на кровати в номере, я смотрела дергающиеся видеосъемки, как из его дыхала бьет струя, а потом, после долгой паузы, поднимается огромный, покрытый шрамами хвост.

Я вышла на балкон полюбоваться в последний раз на открывающийся отсюда вид. Или изучить волны в поисках кита. Или просто еще раз смерить взглядом, насколько близко здесь до Газы. В маленькой лодке с навесным мотором понадобится совсем немного времени, чтобы проплыть сорок четыре мили до тех мест, где палестинцы смотрят на тот же горизонт, примерно на то же самое бесконечное пространство и не могут никуда отправиться.

Внизу, в вестибюле, у стойки регистрации скопилась очередь. В гостиницу заселялась большая компания – тетушки, дядюшки и кузены приехали из Америки отметить наступление взросления мальчика, который сидел сейчас на плотно набитом чемодане от «Луи Виттон», деловито вытряхивая себе в рот последние кусочки из коробки конфет «Нердс». Я ждала своей очереди и смотрела, как охранник у входа копается в огромной белой сумке, в мягких кожаных глубинах которой таился неизвестный уголок вселенной. Я тоже хотела заглянуть. Загорелая женщина с накрашенными ногтями, которая терпеливо ждала, когда ей вернут сумку, считала, что охранник ищет пистолет или бомбу, но, судя по тому, как он погрузился в это дело, его интересовало что-то куда более важное.

Из служебного помещения вышел главный управляющий. Он заметил меня, на лице его отразилось узнавание, и он двинулся в мою сторону. Сжав мою руку обеими руками, он поинтересовался здоровьем моего деда, которого знал уже двадцать лет. Дедушка умер, сказала я, он скончался в прошлом году. Главный управляющий не мог в это поверить; казалось, он вот-вот заявит, что я это придумала, ведь придумывала же я все события, которые описывала в своих книгах как случившиеся. Но все же он удержался и, выразив соболезнования, спросил, понравилась ли мне корзина с фруктами, которую он послал мне в номер. Я сказала, что понравилась, потому что не видела смысла говорить, что никакой корзины не получала, чтобы потом, возможно, участвовать в выяснении отношений. Я сказала, что хочу выехать. Снова удивление и озабоченность – разве я не только что приехала? Меня провели в начало очереди, вперед компании празднующих бар мицву, и главный управляющий зашел за стойку, чтобы самому меня оформить, быстро и элегантно выполнив все необходимые процедуры. Когда я оплатила счет, он провел меня к двери и велел швейцару вызвать мне такси. Похоже, он торопился отправить меня из гостиницы. Скорее всего, у него просто было много других дел, но мне пришло в голову, что он мог знать, что я слышала о разбившемся постояльце. Эффи или даже Матти, мой друг-журналист, могли позвонить в отель ради меня, и об их расспросах сообщили бы главному управляющему. Или, может быть, встревоженная горничная час назад доложила своему начальству. Пока я все это обдумывала, мой чемодан погрузили в ожидающее такси, и не успела я сформулировать нужный вопрос, как главный управляющий усадил меня на заднее сиденье, с жизнерадостно профессиональным видом улыбнулся, закрыл дверь и постучал костяшками пальцев по кузову, давая сигнал отправляться.