Николь Краусс – Хроники любви (страница 27)
— Нет, — солгал я. А потом сказал правду: — Этого и не требовалось говорить.
Наступило долгое молчание.
— Странно. Я всегда думал… — Он не договорил.
— Что? — спросил я.
— Я думал, мы боролись за что-то большее, чем ее любовь, — продолжил он.
Теперь уже я посмотрел в окно.
— Что может быть больше, чем ее любовь? — спросил я.
Мы сидели в тишине.
— Я соврал, — сказал Бруно. — У меня еще один вопрос.
— Какой?
— Что ты тут до сих пор стоишь как дурак?
— Ты о чем это?
— О твоей книге, — ответил он.
— А что с ней такое?
— Пойди и забери ее.
Я опустился на колени и начал собирать страницы.
— Не эту!
— А какую?
— Ой, вэй! — сказал Бруно, хлопнув себя по лбу. — Вечно тебе все нужно объяснять.
Мои губы медленно растянулись в улыбке.
— Триста одна, — сказал Бруно. Он пожал плечами и отвернулся, но мне показалось, что я заметил, как он улыбался. — Это не какой-нибудь пустяк.
Потоп
Я искала Альму Меремински в интернете. Я подумала: вдруг о ней кто писал или найдется какая-нибудь информация о ее жизни. Набрала ее имя и нажала клавишу «ввод». Но по моему запросу появились лишь имена иммигрантов, прибывших в Нью-Йорк в 1891 году (Мендель Меремински), и список жертв холокоста в Яд ва-Шем[62] (Адам Меремински, Фанни Меремински, а также Нахум, Зелиг, Гершель, Блюма, Ида, но, к моему облегчению, — поскольку я не хотела потерять ее в самом начале поиска, — Альмы среди них не было).
К нам приехал погостить дядя Джулиан. Он намеревался пробыть в Нью-Йорке сколько понадобится, чтобы провести последние исследования для книги о скульпторе и художнике Альберто Джакометти, которую он писал уже пять лет. Тетя Фрэнсис осталась в Лондоне присматривать за собакой. Дядя Джулиан спал на кровати Птицы, Птица — на моей, а я устроилась на полу в своем пуховом спальном мешке, хотя настоящей путешественнице он бы и не понадобился — в экстренной ситуации она могла бы подстрелить несколько птиц и для тепла засунуть перья под одежду.
Иногда по ночам я слышала, как мой брат разговаривает во сне. Это были обрывки фраз, так что я ничего не могла понять. Лишь однажды Птица заговорил очень громко, и я решила, что он проснулся. «Не ходи туда», — сказал он. «Что такое?» — спросила я, садясь в постели. «Там слишком глубоко», — пробормотал Птица и повернулся лицом к стене.
Однажды в субботу мы с Птицей и дядей Джулианом пошли в Музей современного искусства. Птица настоял на том, что сам заплатит за себя. Деньги он заработал на продаже лимонада. Мы с братом бродили по музею, пока дядя Джулиан разговаривал наверху с куратором. Птица поинтересовался у одного из охранников, сколько фонтанов в здании музея. (Пять.) Он издавал странные звуки, как в видеоиграх, пока я не попросила его замолчать. Потом он стал считать людей, у которых были видны татуировки. (Восемь.) Мы стояли перед картиной, где были изображены люди, лежащие на полу. «Почему они так странно лежат?» — спросил Птица. «Кто-то их убил», — сказала я, хотя и сама не знала, почему они там лежат, да и вообще люди ли это. Я пошла к другой картине, которая висела напротив. Птица последовал за мной. «А почему их убили?» — не унимался он. «Потому что им были нужны деньги, и они ограбили дом», — ответила я и встала на эскалатор, идущий вниз.
В метро, по дороге домой, Птица тронул меня за плечо: «А зачем им нужны были деньги?»
«Почему ты считаешь, что этот Альма из „Хроник любви“ на самом деле существовала?» — спросил меня Миша. Мы сидели на пляже позади его дома, зарыв ноги в песок, и ели сэндвичи с ростбифом и хреном, которые нам дала миссис Шкловски. «Эта», — поправила я. «Что „эта“?» — «
Мы шли по деревянному настилу в сторону Кони-Айленда. Солнце нещадно палило, и пот тонкой струйкой стекал у Миши по виску. Когда мы проходили мимо каких-то стариков, игравших в карты, Миша помахал им рукой. Морщинистый старичок в крошечных плавках помахал ему в ответ. «Они думают, что ты моя девушка», — заявил Миша. Тут я как раз зацепилась за что-то носком и споткнулась. Я почувствовала, что краснею, и подумала, что я самый неуклюжий человек на свете. «Но это же неправда», — наконец произнесла я, хотя собиралась сказать вовсе не это. Я отвернулась, притворившись, что меня заинтересовал ребенок, который тащил к воде надувную акулу. «Я-то это знаю, — сказал Миша. — А вот они — нет». Ему исполнилось пятнадцать, он вырос почти на четыре дюйма и уже начал брить темные волоски над верхней губой. Когда мы купались в океане, я смотрела, как он нырял в волны, и чувствовала что-то странное в животе — нет, не боль, а что-то другое. «Спорим на сто долларов, она есть в телефонном справочнике», — выпалила я. На самом деле я ни капельки в это не верила, просто сказала первое, что пришло на ум, чтобы сменить тему.
«Мне нужен телефон Альмы Меремински, — сказала я. — МЕ-РЕ-МИН-СКИ». — «Какой район?» — спросила женщина на другом конце провода. «Я не знаю». Повисла пауза, и я услышала стук клавиш. Миша наблюдал за девушкой в бирюзовом купальнике, которая проезжала мимо на роликовых коньках. Голос в трубке что-то сказал. «Простите?» — переспросила я. «Я говорю, у меня есть А. Меремински на 147-й улице в Бронксе, — ответила женщина. — Диктую номер».
Я быстро записала его на руке. Миша подошел и спросил: «Ну что?» — «У тебя есть двадцать пять центов?» — спросила я. Это было глупо, но я уже слишком далеко зашла. Миша удивленно приподнял брови и полез в карман шортов. Я набрала номер, написанный у меня на ладони. Ответил мужчина. «Альма дома?» — поинтересовалась я. «Кто?» — «Мне нужна Альма Меремински». — «У вас неверный номер. Здесь нет никакой Альмы, только Арти», — ответил он и повесил трубку.
Мы вернулись домой к Мише. Я зашла в ванную, которая пахла духами его сестры и была завешана посеревшим от стирки бельем Мишиного отца. Когда я вышла, Миша сидел у себя и читал книгу на русском. Рубашку он снял. Я ждала, сидя у него на кровати, пока он принимал душ, и листала страницы с кириллицей. Я слышала шум воды и песню, которую он пел, но не могла разобрать слов. Я опустила голову на подушку и почувствовала его запах.
Когда Миша был маленьким, его семья каждое лето проводила на даче, и они с отцом часто доставали с чердака сачки и пытались поймать в них перелетных бабочек, которые были в воздухе повсюду. Старый дом был забит настоящим китайским фарфором, принадлежавшим Мишиной бабушке, и бабочками в рамках, которых наловили в детстве три поколения Шкловски. Со временем пыльца с крыльев бабочек осыпалась, и если пробежать по дому босиком, раздавался звон фарфора, а пыльца прилипала к ногам.
Несколько месяцев назад, накануне Мишиного пятнадцатилетия, я решила сделать ему открытку с бабочкой. Стала искать в интернете картинку с какой-нибудь бабочкой из России, а вместо этого наткнулась на статью о том, что количество видов бабочек за последние двадцать лет сократилось и что скорость их исчезновения в 10 000 раз выше, чем должна быть. Еще в статье говорилось, что каждый день исчезает в среднем семьдесят четыре вида насекомых, растений и животных. Основываясь на этой пугающей статистике, ученые полагают, что мы живем в период шестого по счету за всю историю нашей планеты массового исчезновения видов. В течение тридцати лет может исчезнуть почти четверть живущих на Земле млекопитающих. Каждый восьмой вид птиц скоро погибнет. За последние полвека вымерло девяносто процентов всех крупных рыб.
Я искала все, что касалось массового исчезновения видов.
Последнее массовое вымирание произошло 65 миллионов лет назад, когда, по всей видимости, с нашей планетой столкнулся астероид, убив всех динозавров и около половины морских животных. До этого массовое вымирание произошло в триасовый период (причиной стал либо снова астероид, либо извержения вулканов), когда погибло почти девяносто пять процентов видов. А до этого вымирание случилось в конце девона. Нынешнее массовое вымирание будет самым быстрым за 4,5 миллиарда лет истории Земли. В отличие от предыдущих оно вызвано не естественными причинами, а невежеством людей. Если ситуация не изменится, через сто лет на Земле останется только половина существующих на сегодняшний день видов.
Я не стала украшать бабочкой Мишину открытку.
В тот февраль, когда моя мама получила письмо с просьбой перевести «Хроники любви», снега выпало почти на два фута, и мы с Мишей построили в парке снежную пещеру. Мы трудились часами, и пальцы у нас онемели от холода, но мы все равно продолжали копать. Когда закончили, забрались внутрь. Через входное отверстие в пещеру просачивался голубой свет. Мы сидели рядом, плечо к плечу. «Может, когда-нибудь я отвезу тебя в Россию», — сказал Миша. «Мы могли бы пойти в поход по Уральским горам, — сказала я. — Или хотя бы в казахские степи». Когда мы говорили, изо рта шел пар. «Я покажу тебе комнату, где я когда-то жил с дедушкой, — сказал Миша. — И научу кататься на коньках по Неве». — «Я могла бы выучить русский язык». Миша кивнул: «Я тебя научу. Первое слово: